там уж, в безлюдной тайге, высаживали на берег, оставляли им несколько топоров, несколько мешков муки, и баржа уходила назад. Выживало, как теперь уже достоверно известно, из ста человек 5—6. Про Васюган я знал давно, слышал, рассказывали сибиряки, но про Сосьву не слышал. И вот... Так вот куда их, оказывается, завозили, вот где выбрасывали на гибель. — Ты помнишь, как это было? — спрашиваю я у Ювана. — Как я могу помнить? Меня тогда еще не было, я ведь с 1937 года. Но рассказывали. Гибли они, как мухи. Начали, кто оставался жив, зарываться в землю. Приходили на наши стойбища скелеты скелетами. Подкармливали их наши, особенно с детишками на руках. До весны коротали в норах, в землянках. Потом, кто выжил, стали строить домишки. Потом с весны начали землю ковырять, видно, даже умирая с голоду, оставили немного картошки или зерна на семена. Появилось у них земледелие. А потом, когда нас самих начали голодом морить, мы уж к ним за пропитаньем ходили. Они подавали нам картошинку... кусочек хлебца... Так вот начиналось наше село на Сосьве. — А теперь-то они здесь живут? — Парни в войну все на фронт пошли, остальные постепенно разъехались — кто в город учиться, кто куда... а село вот осталось... Ходил я по этому селу и думал: если бы существовала единица измерения человеческих страданий (на тонны, на мегатонны), то все равно не хватило бы никакой шкалы измерить человеческие страдания на территории страны в восемнадцато- девятнадцатые годы, в двадцатые годы, в тридца54
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4