зать — очень пожилой, разбил окно, залез в избу, женщину избил. То ли была попытка изнасилования, то ли денег требовал на опохмелку, то ли вина требовал натурой, то ли безотчетная дурь нашла с постоянного угрюмого перепою. Снова сидит в тюрьме. Первый раз сидел за то, что в пьяном виде на тракторе своротил угол чужого дома. С матерью Мишки я разговаривал. — Ну и что же,— говорит она.— Здесь надо работать и там он работает. Те же деньги зарабатывает. Не все ли равно, одно знаем, что там он хоть не пьет, хоть бельмы свои винищем не заливает. Ритмы жизни меняются. Раньше, если, как говорится, в радиусе 10—15 километров (а в таком круге помещались многие десятки деревень и сел) густо было народу в средней, нечерноземной полосе, хоть один человек оказался в тюрьме, так на целый год разговору. Чрезвычайное происшествие. Как же! Ванька Маркелов-то из Венков — в остроге сидит. Детей пугали. «Вот погоди, выйдет Ванька из острога, в мешок тебя...» Теперь — проще. В одном и том же колхозе обязательно кто-нибудь сидит в тюрьме, один выходит, другой садится. Как-то уж и внимания никто не обращает. Ну, сидит и сидит. Дело большое! А уж если кто-нибудь в том же радиусе руки, бывало, на себя наложил, так это уж сверхчрезвычайное происшествие. О нем лет десять-пятнадцать будут вспоминать по бесчисленным (тогда тихим, сугробами занесенным) деревенькам. Так и называлось это — не повеситься, не зарезаться бритвой, но «наложить на себя руки». А теперь приехали мы в село после зимы и, пожалуйста,— трое повесившихся. Ну, правда, 114
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4