Остатки племени так и провели многие века на Сосьве, охраняя древних идолов, пробавляясь таежной охотой и рыбной ловлей. Они не создали Ференца Листа, Бартока, огненный танец чардаш, не породили Петефи, не построили здание венгерского парламента, ажурных мостов через Дунай, не снабдили человечество золотистым токаем, душистыми сортами салями, разнообразными видами паприк... «Звучит курсовая «венгерка», роскошно стучат каблуки». Но душа у народа все равно есть, независимо от его численности. И душа эта должна найти для себя выражение. В песне, в орнаменте, в обряде ли. Или, может быть, она найдет себе выразителя, как бы связанного между собой и другими народами. Таким выразителем и связным и стал мансийский поэт и прозаик Иван Николаевич (Юван, простите) Шесталов. Мать Ювана была дочерью настоящего «профессионального» шамана. Мы его и самого называем иногда по-дружески шаманом. Встретимся в Москве на каком-нибудь там пленуме: — А, шаману привет! — Что же ты? — ответит Юван,— заглянул бы в мой чум... Чумом он называет и свою ленинградскую квартиру и дачу где-то на берегу Финского залива. Он весь насквозь пронизан, вернее сказать, напитан (генетически напитан) охотничьими инстинктами и традициями. Они у него в крови. Ну, охотиться под Ленинградом — не очень-то поохотишься, остается рыбная ловля. Тоже не бог весть что, какие-нибудь окуньки да плотвички, но главное — удовлетворить внутреннюю духовную по14
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4