вежьей головы». Оказывается, когда убьют охотники медведя, устраивают медвежье игрище. Голову убитого зверя кладут на почетное место и гуляют, пируют, пляшут вокруг нее. По обряду, то начинают ее хвалить и возвеличивать, то хулить. Ну, вроде того, что Его очи — пустые консервные банки с вонючей водой, что валяются на замшелой скале... Рот его — осклизлая темная яма, в которую сыплют дерьмо, льют помои и грязь,— все смердит в этой черной и мерзостной яме. А голова медвежья между тем на все смотрит и все слушает. К тому же, оказывается, еще и думает. Тут надо оговориться. В поэзии часто бывает так, что в особенные патетические моменты поэт, говоря от чьего-либо имени, вдруг как бы невольно начинает говорить так, как он мог бы сказать от себя или о себе. Он выходит на обобщение и это обобщение достигает взрывоопасной силы. Например, Андрей Вознесенский пишет стихи о Гоголе (используя легенду, что великого писателя похоронили в состоянии летаргического сна): Помоги мне подняться, господь, Чтоб упасть пред тобой на колени! Это говорит Гоголь, но это говорит и сам поэт, о себе. Это говорит о себе и каждый читающий эти стихи человек. На то она и поэзия. 20
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4