щее, вот кончится война, и — светлое будущее, вот произведем перестройку... В стихах у моего однокурсника Жени Винокурова пенсионер, старый большевик каждое утро с трепетом разворачивает газету, а... «пожара мирового все что-то нет и нет...». ...Около небольшого, опять-таки типа «финского», домика произошла бурная встреча Ювана с родственниками: мачехой и двумя младшими братьями. Мачеха, маленького роста пожилая женщина, всхлипывала, обнимая Ювана (они ведь впервые увиделись после смерти Николая Тимофеевича — Юванова отца, а ее мужа), и я обратил внимание, что они хоть и обнимаются, но не целуются, как это могло бы быть где-нибудь в другом месте России, но по своим каким-то древним обычаям нюхают друг друга. Так, припав к ее плечу, Юван отчетливо, протяжно втягивал воздух ноздрями — нюхал. Таков уж, видно, у них древний обычай. О парнях я мало что помню теперь, по прошествии лет. Помню, что — парни. Помню, что — мотоциклы у них. Помню, что работают один где- то мотористом, другой, кажется, в рыболовецкой бригаде. Домик Ювановой мачехи стоит в крайнем, ближайшем к реке ряду населенного пункта. Река, высокий, крутой обрыв, зеленая полоса земли (уже над обрывом) и — домики. Против домика (кстати, обнимая и «нюхаясь» с ней, Юван, тоже всхлипывая все время, повторял «оня», «оня»... Я думал, что это ее имя, а оказалось, что так на языке манси называется неродная мать), да, так вот против домика «они», если перейти зеленую полоску земли, над самым уж обрывом стоит вкопанная в землю скамейка. С нее — неоглядный 57
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4