чи. Я ходил к нему играть в шахматы. И вот сидим мы с ним доигрываем третью партию, вдруг откуда ни возьмись — Федорыч. И немножечко не в своей тарелке, то ли смущен, то ли взволнован. Посидел около нас несколько минут и ушел. «Зачем его в Останиху-то принесло? — подумалось мне.— Никакого ведь дела нет. Можно понять, если человек по грибы пошел или с удочкой...» И вдруг меня озарило. Да ведь он хотел убедиться, что я действительно играю в шахматы с Виктором Ивановичем, а не в лесу где-нибудь с его Любашкой? Но почему он подумал? Что за нелепица? Что за чепуха? Мне бы и в голову не могло прийти. Остается предположить одно. Когда-нибудь Любашка проговорилась ему про полевые гвоздички трехлетней давности. Своя весна, свои новости. В очередную весну, приехав в село, мы узнали, что у Любашки родился ребеночек. Почему я говорю «у Любашки, а не у Федорыча»? Потому, во-первых, что их довольно странный симбиоз (да простят мне наши сельские жители это словечко) оставался неузаконенным, а во-вторых, все говорили в селе, что ребеночек не от Федорыча, а от какого-то парня, возможно, от тракториста из того села, что от нас в четырех километрах. Назвали мальчика Сережа, Сергунчик. Любашка не хотела менять образ жизни. Она по-прежнему выпивала с товарками на ферме, по-прежнему гуляла с пастухом и механизаторами, точно так же, как не изменила своей легкой, летящей походки. Ребеночек был полузаброшен. К чести Федорыча нужно, сказать, что он принял в ребеночке самое трогательное участие: пеленал, распеленывал, подмывал, ухаживал, кормил из соски. Это внимание Федорыча было настолько 123
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4