Ку.5-«6 Татьяна Заворина ПРОНЕСЛИСЬ МИМОЛЁТНЫЕ ГРОЗЫ
Татьяна Заворина ПРОНЕСЛИСЬ МИМОЛЁТНЫЕ ГРОЗЫ Повесть Рассказы АНкИЛ® 2014
УДК 3 ББК 2Рос=Рус)6 а Заворина Т. 313 Пронеслись мимолётные грозы. М.: Анкил, 2014. 15ВК 978-5-86476-403-9 В центре повести «Жизнь хороша, птички поют» Татьяны Завориной - 75-летний дед Фёдор Стребулаев, его дочь Александра и внучка Алёнка. Три поколения. Повествование многопланово, то уводит в детские и юношеские годы деда или его дочери, то опалено военным лихолетьем, то возвращается в наше время, обрастая новыми, порой неожиданными, сюжетами и персонажами. Строка из песни, взятая в название повести, зачастую приобретает в ней совершенно противоположное значение. В финале же вновь обретает первоначальный смысл, когда герои произведения в трудных жизненных ситуациях приходят к взаимопониманию —через веру в Спасителя... 151Ш 978-5-86476-403-9 © Т. Заворина, 2014 © «Анкил», 2014 Владимирская областная научная библиотека
СОДЕРЖАНИЕ Божья птичка Татьяны Завориной. М. Тарковский.......................4 П О В Е С Т Ь ........... ..................................................................................... 7 Жизнь хороша, птички поют................................................................9 Р А С С К А ЗЫ ............................................................................................. 79 День святого Александра............................................. 81 Лиза болеет..............................................................................................94 Последний автобус...............................................................................104 Альма и Анна.........................................................................................114 Вальс «Минутка»..................................................................................120 ДОБРАЯ ПАМЯТЬ..............................................................................129 Актёр умер, а спектакль шёл..............................................................131 Он прорисовывает душу и судьбу.....................................................139 Вместо послесловия. Сокровенная любовь. В. Улитин.................143
Божья птичка Татьяны Завориной Повесть Татьяны Завориной «Жизнь хороша, птички поют» беззащитна перед критически настроенным читателем. Это книга для тех, у кого есть сердце и кто болеет за Россию. Татьяна написала исповедальную повесть о своей жизни и о жизни целого поколения, к тому же повесть православную, и это как никогда важно именно сегодня, когда нравственная температура общества скатилась ниже допустимых величин, а волчье отношение русских людей друг к другу и к своей земле уже ничем не оправдать. Написала как могла, порою рвя сердце, порою срывая голос, но задавая главное — направление духовного вектора. Повесть читаешь порой как сценарий, достраивая его художественной плотью, понимая безошибочность этого сценария, его мировоззренческую целостность. Главное в позиции автора, как я увидел или захотел увидеть, это то, что в отличие от многих писателей и публицистов Татьяна видит нашу ближайшую историю —как единое поле, единый материк, где все беды и противоречия —уже наши и навсегда, независимо от тех разрушительных сил, тайно или явно когда-либо воздействовавших на наше Отечество. И с единственно верной — сохранной —точки зрения принимает Россию как данность, не пытаясь отказаться от какого-то отрезка истории. Её книга лишена главного греха многих сегодня пишущих — стремления обострить противоречия внутри Русского мира, нарушить его историческую и культурную целост-
Божья птичка Татьяны Завориной 5 ность и в трудную для Отечества минуту разделить, расчленить по всем ипостасям и на радость врагов. Важнейшая задача сегодня, на мой взгляд, формирование в сознании граждан, особенно молодежи, целостности образа России, как своего дома, как зоны ответственности, независимости от преходящей политической конъюнктуры. Какая бы ни была наша история и наш Русский мир —это вещи недробимые. Поэтому путь труден и единственен —расти душой, чтоб по силам оказалось понять Родину во всей её огромности, принять с любовью и отдать себя служению ей так, как отдавали лучшие русские люди предыдущих эпох. Главный герой повести — отец Александры — наш русский советский мужик, знакомый и родной во всех своих проявлениях. Первостепенные из них — его аскетизм и честность, по сравнению с которыми простоватость и грубоватость не имеют значения. В том, что он атеист, нет его вины — его так воспитали, как и миллионы других наших соотечественников, и чьи поколения никогда не станут для нас менее дороги. Именно они защищали Родину, строили новую жизнь и, главное, умели видеть в своих соотечественниках братьев. Автор вспоминает своих родственников из других сословий, и возникает картина мироощущения, близкая каждому гражданину. Можно осудить автора за негативную и однобокую трактовку образа Сталина. Но, мне кажется, важнее увидеть главное достоинство повести — попытку создать пропорциональную картину мира и показать неизбежность православного выхода. Сколько говорено, что единственное мировоззрение, которому по силам одолеть всю противоречивость и кажущуюся несправедливость жизни, — это вера православная. Достаточно обратиться к Святым отцам (их цитирует Татьяна) и к русской классике, например к Ф.М. Достоевскому. Однако сегодня православие многими воспринимается как проповедь смирения, принятия тех разрушительных процессов, сейчас сотрясающих Россию: планомерное разрушение старейших институтов образования, здравоохранения, культуры и науки, продолжение атаки на русский язык, отравление народного сознания массовой культурой, насаждение западных ценностей и делячества. И всё это на фоне полного замалчивания главного гражданского
5 Пронеслись мимолётные грозы принципа жизни: когда во главу угла поставлено служение. Служение Отечеству, ближнему, людям, Господу Богу. Но если внимательно читать Святых Отцов, то выясняется, что никто и не отменял права на защиту дорогого, а просто мы неверно понимаем само понятие смирении: «Смирение — не капитуляция перед злом, а союз с Богом. Любить врага — не значит соглашаться с ним, опускать меч, когда нужно защищать свои очаги и могилы предков, это значит видеть в каждом человеке явление вечности — образ Божий, хотя и помраченный невежеством и грехами». Архимандрит Рафаил (Карелин). Собственно об этом повесть Татьяны Завориной. Михаил Тарковский
ПОВЕСТЬ
Жизнь хороша, птички поют Памяти архимандрита Маркелла (Егоровского) «Мне же, еже прилеплятися Богу, благо есть, полагати во Господе упование спасения моего». Псалом 72 - 1Горело дерево. В пойме реки мальчишки жгли прошлогоднюю траву, дым и кольца огня стелились по чёрной земле. Одиноко стоящее сухое дерево прямо от земли делилось на три ствола, и загорелись сразу все три, образовав алый пылающий трезубец. Далеко потянулись хвосты сизого дыма. Повсюду заплатками ещё лежал снег. Как в театре, он выглядел неестественно среди распаханных местами полей и трепетных цветущих ив. А в лесу снега было и вовсе много. Стволы тополей стали атласными, золотисто-голубыми. Во впадинах молочные наледи над водой замерли. А вокруг плотный бархат прошлогодних смятых трав, неразличимых друг от друга. Лишь высокий ковыль узнаваем: звенит скрипичными струночками от ветра. Серое небо расцвечено тонкими прожилками голубизны. Дед возвращался из больницы с дочерью. Он перенёс две операции, четыре месяца провел там лежа и сейчас смотрел, как и все
10 Пронеслись мимолётные грозы в автобусе, завороженный, на это горящее дерево. «Какая-то весна нетёплая», — сказал дед. Дочь неотрывно провожала огонь глазами. За окном вдоль дороги сосны, ольха, тополя, осины шли вразмашку вслед за автобусом, наклонившись от ветра, как спешащий человек. Золотые нити берез, бронзовые столбы тополей, медовые торсы сосен с густыми синими тенями тянулись ввысь. Фиолетовые дали раскрылись. И лишь ели хранили ещё свой зимний траур — стояли недвижно, окаменело. Они обычно долго, тяжело держат свой бурый мех, орешник рядом с ними покрывается вдовьей вуалью —тенью от елей. А березы уже танцуют, и когда мчишься в автобусе, видишь их то розовое, то голубое веселое мельтешение. Дед смотрел в окно ненасытно, но устал. Очень хотелось поговорить: дорога неблизкая. Но все молчали. —Что за кусты? —спросил он дочь. Поглощенная своими мыслями, она не отвечала. Извиняющимся тоном он обратился к сидящему рядом парню в малиновой кожаной куртке. — Отстань, дед, — отбрил тот. Дед обиженно уткнулся в окно. Кустов, привлекших его внимание, было много в окрестностях реки. Их шелковистые красноватые прутья держали на себе множество серебристо-серых, живых пушистых комочков. Дед прекрасно знал, что это за кусты. Дочь подумала: «И чего он лезет...» Хотя и понимала с жалостью, что всё ему сегодня в диковинку и хочется поговорить. —Да вербй и ива это, —отозвался бородатый старик в телогрейке, на голове —проеденная молью шапка-ушанка; глаза тёмные, туманные, словно запрятаны на дно души. Сидел напротив, подремывая, хмельной, да вдруг встрепенулся. — По всему лесу сейчас цветут. Неожиданно для человека с такими глазами он слабым, хриплым голосом, окая, доверительно и охотно завел рассказ о вербе, приблизившись к деду: — В старину-то на Вербной неделе в печи вербную кашу варили с почками. — Как это? — спросил дед, оживившись. — А в кашу такусенькие, вот как щас, почки ивы али цвет её, али серёжки — что уж придётся, — клали к Вербному воскресе-
Жизнь хороша, птички поют ц нью. А почто? Почесть Христа! — он выразительно поднял грязный указательный палец. — А вот почто. За пять деньков до его крестной смерти, Иисуса-то, народ встречал его ивами ирусалимскими. А сейчас все забыли, все делают не так, как положено, машут вербами, в дом несут. А зачем? Не знают. — Ерунда всё это. Опиум для народа, — выслушав, пробурчал дед и разозлился. —Я атеист и ничему этому не верю. Вздор! — А ты скажи-ко, вечно, что ли, жить собрался? «Не верую». Ишь, хорохоришься! Погоди, наступит денек, поймешь, с кем имеешь дело! — И мужик показал пальцем в небо. Оба умолкли и молчали уже всю дорогу. Деду — Фёдору Стребулаеву — семьдесят пять. После операции усох, кожа на руках, на лице и шее заметно пожелтела и обвисла. Чёрные глаза отливали землистым оттенком, из-под очков смотрели беспомощно, неуверенно бегали. Голова стала совсем седой, маленькой на тонкой шее, но усы оставались роскошными, как прежде чёрными, с легкой проседью. Прямой породистый нос и правильные черты лица придавали ему сходство с известным артистом. Однажды в молодости, в пятидесятые годы, это стало причиной забавного конфуза. Покупал в московском ГУМе детскую коляску и много других вещей. К нему подошла женщина и спросила: «Ой, вы артист? ...Тихонов?» Фёдор решил поозорничать и поддакнул. Тогда дама взяла его коляску, коробки и решительно двинулась к остановке такси, набивалась на свидание. А «артист» до потери сознания врал про съемки, в которых, действительно, раз в жизни, случайно участвовал на фронте... В компании друзей долго смеялись над этой историей. Озорство в молодости любил. Пока автобус шёл до города, вдруг повалил снег вперемешку с дождём, и в городе под ногами образовалось жидкое месиво изо льда, снега, грязи и воды. Лужи раскинулись огромные, как озера. Полуобморочная, худосочная, пришла российская весна, когда деревья оживают, чернеют стволы, и чувствуется, уже бурлят в них соки. Но уродливые культи обрезанных веток городских тополей смущенно куксятся, поджимают пальцы, торчат беспомощно, уповая на небо. Всё полно влагой. Сухие ягоды боярышника дерзко краснеют на фоне общей, сизоватой как дым серости.
\2 Пронеслись мимолётные грозы Дочь несла две тяжёлые сумки с вещами из больницы, часто останавливалась. Под зонтом деду трудно идти по этому городу неумытой державы. Взгляд невольно искал красоты, но натыкался на вечный хлам и мусор, накопленные под снегом за зиму. Ветер и дождь тщетно пытались вылизать и вымыть это неуклюжее несовершенство после зимы... «А ветер-то будто с моря. Как пахнет морем!» — подумала дочь, хотя море отсюда далеко-далеко. Недалеко от дома установленный зимой ядовито-жёлтый киоск, торгующий сникерсами и западными дешёвыми ликёрами, жвачками и презервативами, облезший от краски, утонул в луже. Вызывающе броская вывеска привлекла внимание деда: — Ты смотри! Чёрти дери, — заворчал дед. — Не просто так: «Славя-я-яне»! Все изгадили. Все испоганили. Вот она, дерьмократия! Дома, чуть не сбив с ног, вылетела внучка и вцепилась в деда накрепко, как котенок, Алёнка-кареглазая, в деда; глазища — омут. Взмахнула длинными ресницами и закричала что есть мочи: — Ура!!! Деда вернулся! Вечером, после праздничного обеда с пирогами, с домашним тортом на белой скатерти, он устроил БАНЮ. Стихийное бедствие — у деда банный день. Это случалось раз в месяц и лишало его дочь сна. В такую ночь она казалась себе муравьишкой, боящейся быть раздавленной под ногами великана. Кот шмыгал по углам, распушив от ужаса хвост и сверкая глазами. Великий языческий обряд! Приготовления начинаются за час. Дочь должна выдать чистейшее свеженаглаженное (уже поглаженное ещё раз перегладить) белье, начистить ванну. Остальное — сам. Засучив рукава, вторично моет ванну, по-своему, пускает пар. Признак готовности ванны — потёки на стенах коридора. Течёт по стенам — готово. В ванной всё сметается со своих мест. Дверь затыкается половиком. Устанавливается новый порядок вещей. Во время банного ритуала из ванной слышится фырканье, бульканье, восторженное кряхтенье на протяжении часа-полутора. Да разве это баня! Вот в деревне! Он родился в сибирской тайге. Отец был механиком МТС, детей имел от двух жён семь ребятишек: два мальчика, остальные девочки. Сосны в три обхвата. Озеро —
Жизнь хороша, птички поют 13 другой стороны не видно, лишь тонкая чёрная лента леса. Зато дно видать. До каждого камня. Рыбы —тьма. На озере волны как в море. Зайцы подходят прямо к дому — и в силки. И мясо, и рыба к столу. Школа —пешком три километра —по лесу. Зимой волки воют... Стра-а-шно. Жизнь была суровая. День начинался с пяти утра. Мать хлебй пекла — по пять буханок через день. Грибов заготавливали по десять бочек. Ели только своё. Свиней держали. В холода спали со свиньями в одной избе. И однажды —жуть! — сестренку, грудничка, —сожрал боров. Родителей не было: батька работал, а мамка —в коммуну, в «обчественную» жизнь ударилась; дети недосмотрели, в саду заигрались. А бани — жара! Он, худющий мальчишка, не выдерживал, сидел под бочкой и ледяной водой, ковшичек за ковшичком, обливался. Раз он так сидит, а отец с мамкой принесли младенца, самого младшего — Павлика купать. Отец его — хлесть, хлесть веником, веником! В ответ — писк, визг! Отец — хлесть, хлесть! Писк, верещанье. Мать быстро-быстро мылом розовое тельце с темечка до пяток, после в бочку с холодной водой, и раз —выпустила нечаянно из рук. Пацан ускользнул вмиг. И нырк — под воду в бочку. Стихло... Но отец пошарил, пошарил в воде, выловил —и снова веником, веником — хлесть, хлесть! Заорал братец. Всё произошло в секунды. Брык его на руки мамке —и в полотенце. И его самого, Федьку, купали также. Всех так. Девчонки босиком в любую погоду по шишкам: подошвы как на тапках! — кожаные. За ягодами ходили. Голубика, черника, земляника, брусника, клюква, кедровый орех. Делали заготовки. Никогда не болели... Охо-хо. А в сорок третьем, в войну, один за другим, все, кроме матери и старшей сестры, умерли от непонятной болезни. Мать после этого стала слегка помешанной. Давно это было... После «бани», в двенадцатом часу ночи, когда добрые люди спят, после ста грамм у деда начинается променад по квартире с крошечной белой кастрюлькой, в которой бултыхается в воде, бьётся о стенки розовый зубной протез. Скрипят расшатанные половицы, громко скрипят двери, гремит на кухне посуда. Раз двадцать он энергично, бодро, быстрым шагом идёт на кухню и обратно, в свою комнату, поглощая собой пространство. Если
| 4 Пронеслись мимолётные грозы попасться в этот миг под ноги — беда! Не миновать скандала. Станешь помехой ночного полёта души, подлунного восторга жизни. Семилетняя Алёнка, ещё не ложившаяся спать, решила нарушить ритуал. Накрасилась маминой косметикой до неузнаваемости, нарисовала огромные малиновые губы, чёрные тени вокруг глаз и свекольные щеки. Намазала усы, нарочно распустила косы, всклокочила волосы, надела бабушкино платье. Подкараулив деда за дверью, она в таком ужасающем виде выскочила и рявкнула басом: —Деда, с легким паром! — Ой, ей-ей, — отшатнулся дед, искренне напугавшись, да так, что чуть не упал. Думал, она спит давно. — Фу, до инфаркта доведёшь! Ну, марш отсюдова! В кровать! Я тебя... — и узловатой рукой прицелился схватить её, чтобы отшлёпать по-настоящему. Но она ушмыгнула в свою дверь и залезла для недосягаемости под широкую кровать. Дед не стал добывать её оттуда, махнул рукой и только ворчал: «Фу, напугала, фу, напугала». Снова гремела крышка чайника, ложка звонко билась о стенки банки с вишнёвым вареньем, о чашку, затем с грохотом летела в раковину. Громыхали дверцы кухонных шкафчиков, холодильника. Звучала торжественная послебанная какофония. Как боевой петух, он был теперь готов к любому бою! Дочь знала, в этот вечер лучше молчать и не попадаться на глаза, и сидела тихохонько в углу дивана с книжкой. Через застеклённую дверь она видела, как дед подошёл к большому, во всю стену, зеркалу, побрился, взял её маленькие маникюрные ножницы, аккуратно подстриг усы, стал пристально себя разглядывать. Погладил руками осунувшиеся, но гладко выбритые щеки, расправил усы, оправив чистую пижаму руками, заговорил сам с собой: — Жениться, что ли? — ещё постоял и, насмотревшись на себя вволю, выдал: — Вот если бы Гали жила так близко, как Ира, а Ира была бы такай заботливая, как Галя, то я бы, пожалуй, и женился! Дочь прыснула от смеха. Чтобы не выдать себя, спряталась лицом в книгу. Как обычно, Александра не скоро уснула. После священной банной церемонии долго убирала в ванной, на кухне... Заколола, высоко подняв руки, пышные, как у мамы, вьющиеся волосы, посмотрела в зеркало. Первые морщинки, первая, ран-
Жизнь хороша, птички поют {5 няя, седина... Волосы, овал лица, губы, родинка на щеке, длинные ресницы —от мамы, большие карие, но с мамиными зеленоватыми лучами, глаза — от отца. С возрастом всё больше становилась похожа на маму, и глаза светлели, и зелёных веточек в глазах прибавлялось... Когда выходили с мамой на улицу, соседки, бывало, болтали: «Да на них всякий заглядывается!» По первому образованию Александра филолог, но пришлось переучиваться на экономиста; служила казначеем в государственном учреждении. Ей привычны длинные ряды цифр, терпеливое сидение у компьютера среди женщин-коллег, офисная затворная тишина. По роду занятий Саша любила порядок во всём. А вот в доме его так не хватало... Жить с отцом нелегко. Он неопрятный, всё делал кое-как, руководствуясь главным принципом: «И так сойдет!» Давно мочился мимо унитаза. Сплевывал под ноги. Серая, крупная, жесткая пыль — пепел от дешевых сигарет, курил их без конца, сбритая серая щетина со щек и подбородка — ежедневно легкой грязцой покрывала дом — его стол, диван, пол в его комнате, подоконник, пианино и тянулась по его следам на кухню, в коридор. Он мог есть прямо из сковородки, из банки, из миски — было бы чего! — мешать селедку с манной кашей и вареньем и закусывать чесноком. На кухонном столе, как и на полу, после него оставались просыпанные крупа, сахар, разлитое подсолнечное масло, крошки хлеба, вечный пепел от сигарет, слегка размазанные грязными рукавами и подошвами тапок. В чистой одежде чувствовал себя неуютно —как только дочь его переодевала, спешил потерять лоск. Дочь относилась к нему с какой-то необъяснимой печальной жалостью. Бывший муж называл её «мазохисткой». С убийственной иронией говорил: «Александра, тебе бы непременно памятник поставили при жизни... где-нибудь в Китае за то, что ты пожертвовала свою жизнь отцу». — Или я — или этот маразматик!!! — периодически взрывался он. В конце концов ушёл от них. Дочь и сама удивлялась, почему живёт с отцом. Но каждый раз, когда решалась оставить его, уйти к мужу, становилось нестерпимо больно. Вспоминала маму:
16 Пронеслись мимолётные грозы — Есть неумытыми руками не оскверняет человека, —говорила мама, когда Александра была школьницей. —В одной мудрой книге сказано: что исходит из уст и сердца оскверняет его... Пока мама была жива, отец старался следить за собой... Любил её... и мучил... Без неё быстро стал опускаться, стареть. Лейтенант, фронтовик выбрал жену за смиренность. Она отличалась отменной воспитанностью и интеллигентностью, но он по- своему это понимал. Красивая девушка, но с изъяном: глуховата — последствие тяжёлой болезни в годы войны. То, что вышла из семьи «недобитых буржуев», неизменно ставилось ей в укор... Она согласилась выйти замуж в надежде, что Фёдор Стребула- ев — фронтовик, коммунист — будет великодушен и не станет обижать. Да и как было устоять: хорош собой! Прямой открытый взгляд карих глаз, высокий лоб, роскошные усы, чётко очерченные скулы. Косая сажень в плечах, строен, статен, вся грудь в орденах и медалях. Словом, образцовый советский герой! Любить же его оказалось не за что. Невозможно его любить. Был скуп, держал семью «в чёрном теле», довольствовался малым. В детстве позволял покупать дочке конфеты, когда экономили на чем-то. Дни рождения не отмечали. «Буржуйская привычка!» Разрешалось почитать только советские праздники, отмечавшиеся с безудержным размахом. Его идеал — комната без лишней мебели — кровать, стул, как в чёрно-белых фильмах про Ленина. В личном фотоальбоме на первой странице под тонкой папирусной бумагой хранился бережно вклеенный цветной портрет Иосифа Виссарионовича Сталина. Жили скудно, хотя были не бедные. Однако дочь удивляло, что мама на вопрос: «Да как ты с ним живешь?» — твердо отвечала: «У него много недостатков, но есть одно достоинство: он — честный человек». - 2 - Прибрав в доме, Александра с облегчением вытянулась на кровати рядом с дочкой. Каштановые завитки распущенных волос, как и у дочки, разметались по подушке, перемешиваясь с её светло-ру-
Жизнь хороша, птички поют у] сыми локонами. На улице шёл дождь, за окном была кромешная тьма, тикали часы. Вздохнула: «О, Господи...» Прислушиваясь к осеннему монотонному звуку капель, ударяющих о подоконник, Саша стала вспоминать... «Не помню, чтобы в детстве шли такие тоскливые дожди, как сейчас, и капли стучат в окно и ночью и днем. «Ни словом унять, ни платком утереть...». Кажется, всегда было солнце... В детстве... А что я помню о детстве? Почти ничего, словно это время закрыто шлагбаумом, и осталось в другой стране, которой уже нет. И все- таки?» Чистая комната. На детском деревянном столике у окна, который сделал отец, как и детский стульчик, —кружевная белоснежная скатёрка, на ней любимая кукла Любаша с отбитым носом (почти живое создание, друг, сестра) в белом платье. Другие тряпичные куклы рядом, среди них чёрный плюшевый Мишка в синем самодельном жилете, вместо носа — блестящая пуговица. Маленькая деревянная тележка, очень ладненькая, пахнущая липой. «Я любила на ней каждую плашечку, каждую гладкую обструганную и отполированную реечку, каждое колесико — её сделал папа! Она просто прелесть — такой не было ни у кого!» — подумала Саша. К тележке привязан ремешок. Лошадкой становился Мишутка, пассажирами бумажные фантики от конфет (Саша складывала их в пустые коробки: конфеты были в диковинку) или нежные бумажные куклы, напоминавшие ангелов, нарисованные мамой. Девчонки обменивались фантиками как коллекционеры марками. Фантики скручивались посередине и получались чудные бабочки или куколки. Однажды на Первое мая к ним пришли гости. Взрослые гуляли за праздничным столом после демонстрации. «Мы маршировали по городу в веселых шеренгах нарядно одетых людей, державших в руках воздушные шарики, флаги и транспаранты с портретами вождей. Мы несли веточки с едва распустившимися зелёными листочками и нанизанными на веточки маленькими белыми и розовыми бумажными цветами. Накануне их вырезали и клеили вместе со взрослыми. Это здорово! — припоминала Саша. — Мы сидели с подругой Любой за круглым столом среди вороха легВладимирская областная! научная библиотека !
Пронеслись мимолётные грозы кой, шелковистой, шуршащей разноцветной бумаги, а из кухни вкусно пахло пирогами, которыми нас угощали». На демонстрации многие дети держали в руках такие же веточки. Женщины впервые после зимы в ярких шёлковых, нарядных платьях под легкими расстёгнутыми плащами или в воздушных крепдешиновых блузках. Пахнет духами. Мужчины в новых костюмах с галстуками. Все разговаривают, шутят, смеются, поют... «Я, как и другие дети, давно, с нетерпением, ждала этого дни. Нас брали с одним условием: не хныкать и не жаловатьси, что далеко идти. А мы и не хныкали, держась за руку мамы или папы, старательно шагали в ногу, или бежали вприпрыжку вместе с колонной больших, самых лучших на свете людей», — Саша с ностальгией всматривалась в прошлое... Как город преображался в этот день! Дома, как новенькие — свежеокрашенные, улицы — чистые, прибранные. Горят на солнце красные флажки и знамена, празднично оттеняя первую зелень. В воздухе — свежесть, запах клейкой листвы, первых нарциссов и тюльпанов. Благоухала береза, выделяя эфирное масло со своих глянцевых крохотных листочков, каскадом струившихся на ветках сверху вниз. На широком новом проспекте —ряды новостроек. Останавливались на Красной горке у церкви... Взрослые разливают водочку, закусывают пирожками, бутербродами, детям покупают вкуснейшее мороженое, пирожное, шоколад. Играет музыка. Начинаются танцы... «Ла-ла, ла-ла, ла-ла, ла-ла-ла... раз-два-три, раз два-три, раз- два-три... а мама лучше всех! Вальс! Валь-с! Трамс — лялям-с! Мы глазеем во все глаза, поём, орём вместе со взрослыми, растворяясь в общем ликовании. Я с белыми бантами, в синей новой гофрированной юбке —невозможно счастливая! И довольная своим видом». Людские колонны снова выстраиваются и вливаются в другие колонны, по центру города медленно плывущие к красным трибунам через арку огромных старинных Золотых ворот, мимо торговых радов, соборов (безголовых, без крестов). Из открытых окон жилых домов сладко пахнет, выгладывают улыбающиеся люди, старушки с кошками, дети... Граждане приветственно машут друг другу руками, флажками, шариками. Высоко в небе среди воздушных шаров — стая белых голубей.
Жизнь хороша, птички поют \() «Всё классно! Только, кажется, одно непонятно нам, детям, — думала Саша, — почему конечная точка движения — высокая красная трибуна с плохо различимыми дядьками в графитовых костюмах и чёрных шляпах? Снизу они, почти все преимущественно лысые, представлялись нам какими-то картонными (как мишени в тире). Подняв шляпы, они кричат в большую трубу, а все дружно повторяют за ними. Висящие на столбах, как пауки, штуки — «громкоговорители» усиливают их лозунги». Саша внутренне услышала: — Да здравствует коммунистическая партия Советского Союза!», «УРА!» Народ подхватывал: «УР-Р-А-А-А!!!» «Да здравствует Генеральный секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев!», «У-Р-Р-А-А-А-А!!!». «Мы — свободные граждане свободной державы!» Ура!!! «Советский человек — хозяин свой жизни, ни перед кем и ни перед чем не преклбнится! УРА-А-А!» «Да здравствует Юрий Гагарин — первый человек планеты, покоривший космос!!!» «У-Р-Р-Р-А-А-А-А-А-А!!!» «У-Р-Р-Р-А-А-А-А-А-!!!» «Слава советскому народу!!!» «Народ подхватывал, мы, дети, — особенно старались: вместе громко кричать «Ура!» прикольно. Это такая веселая игра...» Когда демонстрация заканчивалась, люди нестройными толпами бодро расходились по домам к праздничным столам. «В тот день я устала от жары, проголодалась от долгого пути. Детям накрывали обед в отдельной комнате. Было душно. Кажется, собирался дождь... Мы тоскливо ждали, когда мама принесёт поесть. Потом кто-то предложил поиграть. Во что будем играть? В войну! Я достала белую сумку санитарки с красным крестом, надела через плечо. Мальчишкам раздала вместо автоматов большие счётные палочки. Из стульев соорудили линию фронта». Вдруг незнакомый мальчик завладевает тележкой и начинает с ней отдельно от всех играть. Ж И -и -и .. .Ж и-и-и... Саша искоса ревниво наблюдает. Ей кажется, что он её сломает... Когда же он пытается впихнуть в неё беременную кошку Люську, Александра не выдерживает и кричит: «Отдай тележку!» «Не отдам!» — упрямится пацан. Помятая Люська кидается под кровать. Дети тянут тележку в разные стороны... Мальчик вырывает тележку, быстро и злобно выдёргивает из неё колесо, потом другое, потом оглобли, и в одно мгновенье превращает её в груду палок! «Мы подрались», — с ухмылкой припомнила Саша.
2 0 Пронеслись мимолётные грозы До этого момента Саша все видела спокойно, отстраненно, словно в кино. В другой комнате взрослые пьют вино, закусывают. Саша бросилась к папе. Он громко рассказывает анекдот, все смеются. Мама на кухне. У Саши глаза на мокром месте. С остатками тележки в руках подходит к отцу и трогает его за локоть: «Папа, посмотри...» Хлоп ресницами — и залилась слезами. Он отмахивается. Берёт его за рукав белой рубашки и тихонько подергивает, всхлипывая: «Папа, пап, ну папа, посмотри...» По телевизору показывают Красную площадь. Он, глядя внимательно на экран и оживленно балагуря, снова отмахивается. Звучит громкая советская музыка: «Человек проходит как хозяин необъятной Родины своей!» Осторожно касаясь его плеча, девочка протягивает обломки. И вдруг он, мгновенно развернувшись, всей силой своей такой знакомой красивой волосатой руки ка-а-к саданёт её, наотмашь! «Как я летела! Звезданулась о стену, головой приложилась к ручке двери туалета». Яркость этого видения такая сильная, будто внезапно в объективе увеличили фокус изображения и добавили цвета. Женщины повыскакивали со своих мест, забегали. У Саши началась рвота, мама капала какие-то лекарства, детей увели гулять, её уложили в постель; прижав поломанную тележку к груди, уснула. «А он курил в коридоре и даже не подошёл ко мне...» — с непреходящей детской обидой отметила про себя Саша. Какое-то время отец сильно напивался. Жестоко порол за мелкие провинности. Возьмет, зажмет между ног — она визжит! — и кожаным узким, затертым армейским ремнем с пряжкой — больно, по попе: «Я тебя породил, я тебя и убью!» —орал, когда мамы не было дома. Девчонка перестала называть его папой. Никак не называла. «Бабка тоже меня порола — ни за что, так, для острастки. Подрастая, я убегала из дома через окно! На свободу!!!» «Ну и что, — осадила поток жалостных воспоминаний Саша, — ничо-о, не ситцевая, не облезла!» В детстве Александра решила: отца однажды взяли и временно подменили на другого человека. Мама часто плакала, стараясь быть
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4