4 8 Пронеслись мимолётные грозы Фёдор одеяло то натянет, то откинет одной здоровой рукой — дышать нечем. Кашель, хрипы, стоны. Треск огня, пожирающего старое дерево, все сильнее. Голуби все медленнее порхают в кольце пожара. Вдруг страшный грохот сотряс здание. Перекрытия второго этажа рухнули. Голуби исчезли. Пожар прекратился. Бог миловал, никто не угорел. После пожара медкомиссия осматривала тяжелораненых. Пламя ран сжигало их похлестче, чем пожар. У Фёдора усилился озноб, сознание терялось. В бреду видел, как дяди Яков-художник (погибший к тому времени: на горящем самолете он спланировал на фашистский состав с боевой техникой) рисует белых голубей. Парень бормотал: «Дяди, миленький, спасай голубей, голубей спасай, где голуби?» Комиссия дошла до него: — Кончается хлопец. ...Его засасывала жуткая липкая мгла, густая, как студень. Он погружался в неё, как в вязкое болото, в тоскливой тишине и одиночестве. Ужас непереносимый более всего вызывало в душе это ощущение отчаянного одиночества. Навеки один в этой тьме? Вечная, полная пу-у-у-стота, мрак. В голове медленно, до предела черепной коробки будто раздувался шар. Он больно пульсировал, ещё миг — и лопнет. НЕ-Е-ЕТ!!! НЕ ХОЧУ! НЕ ПОЙДУ Я ТУДА! НАЗАД! Эй! Кто- нибудь! Услышь меня... Мамочка родная! Дайте мне руку. Вырвите меня из этого болота. Вот она красная зыбкая черта... Родная земля удаляется и становится маленькой, недосягаемой. Ещё секунда — и, кажется, будет поздно, и он уже никогда не вернется из-за этой черты. Руку! Господи! Душа заныла отчаянно... Он лежал без признаков жизни. Доктора вполголоса переговаривались. Внезапно свет, бесконечно больший, чем можно себе представить, стремительно стал вырастать из отдаленной точки в душе умирающего парня. Огромный, бесконечный, неземной свет разливался вокруг него. Федька, не веря чуду, постепенно, блаженно-невесомо доверялся безбрежному, непостижимо нежному про-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4