Ц2 Пронеслись мимолётные грозы можно назвать то, что тщится теперь изобразить на холсте? Не то, опять не то. Начинал, бросал одно, другое, третье. Скоро негде будет пройти в мастерской от незаконченных, наставленных на полу работ. Опять неясный сдвиг в душе, когда не можешь работать. Что-то новое, не оформившееся копится. Томление духа. Какая тоска! Ненавидишь себя. Бездарность! Ленка помогала ему. Плелась за ним на этюды. Приносила цветы, он их рисовал. Книги дарила: французские друзья ей присылали роскошные альбомы. Сидела тихонько в мастерской, он работал. Даже если её не было рядом, она оставалась в нём. И только теперь понял: не было людей счастливее их двоих. Она ничего не боялась: ни слухов, ни осужденья, ни злости дурной молвы. Он?.. Берёг ли её? Ревностью изводил. Дарил ли цветы? Не помнит, не дарил... Говорил ли, что любит? Пятнадцать лет его не выставляли, работы не покупались. Делалось все, чтобы задушить. Бог знает, как жила семья... Трудно было. Это теперь за каждую картину борются коллекционеры, и кажется, близким от него только деньги и нужны... А тогда... И все-таки, почему, почему, почему мы живем, будто будем жить вечно, не успевая сказать, сделать, прислушавшись к голосу сердца, самое важное из глубины души? Будет ли она счастлива? Голованов остался ночевать в мастерской. Пожарил яичницу на коптившей плитке, поел. Посмотрел в окно. Бродячий пес как старый верный солдат, точно по часам, вышел из-за угла. Видно, и ему близкая ночь не давала покоя. О чем он думал? Звуки стихли на улице. Заскрипевшие двери автобуса больно резанули слух. Вскоре стих и этот звук. Погасил свет и лег спать. Но не спится. Бессонница. Мысли как мотор. Начавшись безобидно, они заводят... Бог знает, куда заводят... Присвоили ему звание. Господь, что ли к нему снизошёл? Или гениальнее он стал? Ведь ни черта подобного. Кажется, совсем пустой, бездарный и ничего больше никогда не сможет создать. Звания и авторитет все выше, а человек иссяк, пуст. Сам себе не нужен. Вот ведь какая штука...
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4