Н О Пронеслись мимолётные грозы матовости лицо с голубыми, детскими прожилками на висках — в облаке ярко-рыжих волос... Губы, не знающие помады... Облик изящен, тонкие пальцы с розовыми ноготками, тонкие щиколотки, неизменно — голубые джинсы... Под белой кофточной острыми бугорками топорщится грудь. Сказал ей, присмотревшись: «Давай неси коньки, куртку, шапку, буду тебя рисовать». Пришла в очках. Близорукая. Очки придавали взрослости, шли ей... Всплыл в памяти незначащий разговор на лестнице, когда солнце из открытого окна сверху вниз слепило ей в глаза. Стало ясно, что эти ослепительные лучи сплетают, связывают их на долгие времена. Важно было рассказывать ей о себе, что-то вспоминалось... Голодное военное детство... Нечем похвастать. Но Лена слушала и слушала, и хотела слушать ещё. Почему так легко было рассказывать ей обо всем? Он не знал. Хотелось снова и снова её рисовать. Почему получалось так, что они и в городе всюду наталкивались друг на друга? Он не понимал. Почему, имея разницу в годах не десять, не пятнадцать, а тридцать лет, вдруг, встретившись случайно, посреди проезжей части дороги, окружённые потоками машин, неожиданно для себя, они объяснились... - Что это мы с вами всё встречаемся? — без улыбки, серьезно, спросила она. - Что —что... ? Ты втрескалась в меня, —пытался шуткой отговориться он: —А я —в тебя. Вот что. В темноте светилась и медленно клонилась нагота... Она лежала на спине, отдыхая, в полумраке светилось её белое плечо. За окнами церковные кресты ловили последние солнечные следы. В её полузакрытых, чистых глазах отражался робкий свет, когда в комнате уже почти темно. Однажды Лена отыскала на стеллажах его необычную старую работу. - Знаете, а мне это больше всего нравится! Вот — так здорово! Это почти что как ребенок рисовал! — выдохнула она. — Только лучше.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4