Жизнь хороша, птички поют 53 Знаешь, дочка, запомни. — Василий Фёдорович доверительно приблизился к Саше: — В минуту отчаянного одиночества или смертной опасности человек понимает, что он не один — что есть рядом Кто-то, но не каждый готов признать, что этот кто-то — Бог! Молюсь, надеюсь, плачу. Чуть поволнуюсь — плачу. Огород копаю, сажаю все. Живу там с супругой — она на 8 лет моложе, и я молодой! В церковь ходим. Крепко держись за веру, дочка, —спасешься! Громко спросил деда: — Фёдор Васильевич, а ты верующий? — и громче: — В Бога веруешь? — А-а? Чего? — Дед подставил ладонь к уху. — Какого, к шуту гороховому бога? Я атеист, в Бога не верю! Релегия — опиум для народа, — заученной скороговоркой отрапортовал дед. —Да, заморочили коммунисты голову... — Василий Фёдорович махнул рукой и покачал головой. — Дочка, а ты терпеливая. Дай я тебя поцелую! Дед послушал концерт. Довольный, принял от детей цветы. На обратном пути уже не так воинственно стучал палкой. Сказал: —Жаль, что мы поздно пришли. — Это почему? — спросила дочь. —Телевидения не было. А то меня показали бы, как в прошлом году! Дочка собирала праздничный стол. Пирожки готовы, пожарена курица; стояла водочка, икра, салаты. В вазах тюльпаны, подаренные детьми гвоздики. Ждали гостей. Дед неразговорчив, увлеченно смотрел телевизор. То ли выпитая водка подействовала, то ли концерт растрогал: неожиданно, сидя к Саше спиной и глядя в телевизор, как-то задумчиво-тихо, ни к кому не обращаясь, словно сам с собой, заговорил: — Перед Берлином наша артиллерия стояла на Одере, я получил приказ как командир миномета: «Открыть минометный огонь!» Я подумал: «Берлин весь в огне. Не разберешь, где фрицы, где свои. Куда стрелять? Вдруг там наши? —Александра замерла с вилками в руках. Дед продолжил: — А я и не стал открывать огонь. Вот так я однажды нарушил приказ... А через некоторое время — ничего не понимаю: все
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4