ЛИСТОК СРОКА ВОЗВРАТА КНИГА ДОЛЖНА БЫТЬ ВОЗВРАЩЕНА НЕ ПОЗЖВ УКАЗАННОГО ЗДЕСЬ СРОКА Колич. пред. выдач Воскресенская типография Г
И А. БЛАГОВЕЩЁНСКИЙ СЕМИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ НА ФАБРИКАХ И ЗАВОДАХ * Со вступительной статьей П. Щеголева ууі- &-О -У іфл. ХС 19 2 9 «ЗЕМЛЯ и ФАБРИКА» МОСКВА - ЛЕНИНГРАД
Обложка художника Д. Бажанова Отпечатано в гос. типографии изд-ва „Ленингр. Правда", Ленинград, Социалистическая ул., 14, в колич. 5000 экз., 7 л. Главлит № А—38340
Н. А. БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ И ЕГО ОЧЕРКИ РАБОЧЕГО БЫТА В шестидесятых годах прошлого столетия в литературных кругах пользовался известностью и значительным влиянием писатель Благовещенский Николай Александрович (род. в 1837, ум. в 1889 году). Он работал в редакции передового левого журнала «Русское Слово». Этот журнал под деловым руководством Г. Е. Благосветлова, в противовес другому влиятельному журналу, «Современнику», объединил молодых и талантливых писателей крайнего, как тогда выражались, направления. Вдохновителем «Русского Слова» был знаменитый критик и публицист Д. И. Писарев; деятельное участие в этом журнале принимали Н. В. Шелгунов, Зайцев, Соколов. Правительство по заслугам оценивало деятельность этой группы и боролось с ней заключениями й ссылками. Среди этих людей работал Благовещенский. Он был ответственным редактором, вел все сношения с цензурой, неприятные и нудные, а главное —он редактировал беллетристический отдел. Благовещенский и сам был начинающим беллетристом. Крупнейшее его произведение —роман «Перед рассветом» —печаталось в «Русском Слове». Роман посвящен изображению жизненной карьеры разночинца, каким был и сам Благовещенский. Происходил он из духовного звания, учился в бурсе и духовной семинарии в Петербурге, готовился к духовной карьере, а стал левым журналистом. Случилось это так. По окончании семинарского курса Благовещенского, как искусного рисовальщика, синод командировал на помощь известному духовному археологу архимандриту Порфирию, занимавшемуся изучением всяческой духовной старины на ближнем православном Востоке. Порфирий изучал церковную археологию, а его молодой помощник делал зарисовки и приглядывался к живому быту многочисленного монашества и православных обывателей на Афоне; в Фессалии, Иерусалиме. Перед молодым наблюдателем открылись картины затхлости, невежества и изуверного мучительства, которому предавались иноки во всех «святых» местах. По возвращении в Петербург Благовещенский начал публиковать свои наблюдения в ряде очерков, составивших впоследствии целую книгу «Афон» (СПБ. 1864). Эта книга дала автору известность и в широких читательских массах. В ней увидели попытку разрушения святынь, и действительно, Благовещенский дал опыт обличения православного ханжества и тупости, считаясь, конечно, с тяжелыми цензурными условиями. Для нас книга его устарела и кажется уже очень наивной; но в процессе освобождения русских мозгов от наполнявшего их церковного мусора труд Благовещенского сыграл свою роль. В настоящее время значение этих очерков — чисто историческое, и читать книгу об Афоне, очерки о богомольцах и беллетристику Благовещенского современному читателю не стоит. Но в литературном наследии Благовещенского есть вещи, которым сам автор, очевидно, не придавал особенного значения, потому что он не включал их в отдельно выходившие сборники своих произведений. Эти вещи и представляют собою самую ценную и живую часть литературы Благовещенского. 1* 3
Точный и тонкий наблюдатель, сочувствие которого было на стороне трудящихся масс, не мог пройти мимо тяжелых картин рабочего труда, развертывавшегося в городе и под городом —на литейном заводе, на ткацкой фабрике, на торфяных разработках. Молодой русский капитализм в своем жадном росте не щадил рабочего, заставляя его работать по 12 —14 часов в сутки в ужасающих условиях, неимоверно эксплоатируя детский труд. С тщательным вниманием приглядывался Благовещенский к бытовым условиям рабочего труда и с скупой трезвостью описал их в ряде очерков. Без всякой романтики, почти с научной точностью описал он труд литейщика, быт ткацкой фабрики, работу по заготовке торфа на болотах и, наконец, работу в исчезнувшей теперь промышленной отрасли — на сельских фарфоровых заводах. Его очерки теснейшим образом примыкают к знаменитой книге Флеровского «Положение рабочего класса», сыгравшей огромную агитационную и пропагандистскую роль в движении семидесятых годов. «Свежо предание, —только и можно сказать теперь о действительности, которую изображает Благовещенский. И он, и Голицынский, книжка которого издана недавно, заслуживают признательного внимания рабочего читателя. В настоящей книге мы даем собрание очерков рабочего труда, появившихся разновременно в журналах: 1) На литейном заводе («Отеч. Записки», 1873, кн. 4); 2) На ткацкой фабрике («Неделя», 1870, №№ 19, 20, 21 и 29); 3) На болоте. Картина нынешней обработки торфа («Отеч. Записки», 1870, кн. 10) и 4) Сельские фарфоровые заводы («Отеч. Записки», 1871, № 2). Из остальных произведений Благовещенского стоит еще упомянуть 0 написанной им обстоятельной и интересной биографии Н. Г. Помяловского, которая неизменно печаталась при всех изданиях сочинений последнего. В заключение —несколько слов о дальнейшей судьбе Благовещенского. Когда «Русское Слово» было в 1866 году запрещено, он перешел в «Женский Вестник», а после прекращения и этого журнала, в 1878 году, работал недолго в «Неделе». Так хорошо начатая литературная карьера была оборвана болезнью: в 1869 году с Благовещенским случился первый удар паралича, от которого, в сущности, он не оправился. Пораженный болезнью, он обосновался в конце семидесятых годов во Владикавказе и был здесь секретарем статистического комитета и редактрром (с 1880 г.) неофициальной части «Терских Ведомостей». Литературные работы его на этом поприще были посвящены статистическому обследованию края. Больной, недвижимый, он продолжал работу до последнего момента —до смерти — 1 июля 1889 года. П. Ще г о л е в 4
НА ЛИТЕЙНОМ ЗАВОДЕ (Из очерков русского чернорабочего труда) * Много раз приходилось мне приглядываться к разнообразным видам нашего чернорабочего труда и удивляться при этом чрезвычайной выносливости русской рабочей натуры и способности ее притерпеться к какой угодно обстановке. Видел я, например, нашего землекопа, который, за какой-нибудь полтинник в сутки, перетаскивает с места на место целую гору земли, более тысячи пудов весом, —и перетаскивает, повидимому, совершенно безнаказанно для своего здоровья; видел в глинистой шахте того же землекопа, с помятой спиной и ногами, добывающего из земли такие огромные пласты глины, что поневоле удивляешься, откуда у него берется такая силища; видел торфяника, работающего по горло в болотной трясине и по нескольку лет сряду разминающего своим грешным телом гнилые куски торфа; видел, наконец, старика-газовщика, работающего слишком двадцать лет сряду на газовом заводе в таком удушливом воздухе, в котором я не мог пробыть и десяти минут. Словом, видел я русского мужика за работой в земле, в воде и в воздухе, и убедился, что почти все эти работы поставлены в самые невыгодные санитарные условия, при которых работнику приходится расходовать свои силы не столько на самый процесс работы, сколько на борьбу с этими условиями. Но ни одна из работ не бросается так резко в глаза своею разрушительною обстановкою, и редко где труд поставле.ч в такие опасные условия в санитарном отношении, как на литейных заводах. Здесь мастеровому человеку приходится работать, так сказать, в четвертой стихии—в огне или, по крайней мере, в адском жару, среди раскаленного и расплавленного чугуна и железа, и в воздухе, постоянно наполненном дымом, чадом и искрами. Не так давно, в зимний морозный вечер, мне пришлось быть на одном из наших литейных заводов и видеть там эту огненную работу в полном ее разгаре. На небывалого человека она производит такое сильное впечатление, что, право, дивишься, как сумел освоиться с такой обстановкой привычный рабочий народ. 5
А между тем и там встречаются старожилы, живущие на заводе по многу лет, и там для большинства работников и самый процесс и обстановка работы давно уже успели принять характер обыденности; значит, народ ухитрился притерпеться и к огню, и обходится с ним, как увидим, так же спокойно, как с водою и с воздухом, то-есть за панибрата. Представьте себе широкий деревянный сарай, тесно загроможденный калильными горнами и разнородными машинами, между которыми оставлены небольшие площадки и проходы для рабочих и вообще для путей сообщения. В этих проходах толпится народ, и в разных направлениях шныряют между народом тележки с глыбами раскаленного металла. В самой середине мастерской, с громом и воем, вертится исполинское маховое колесо паровой машины и приводит в движение множество других —резальных, прокатных, подъемных и прессовальных машин. Все это гремит, стучит и мечет искры. Кругом все темно и черно от стародавней копоти, насевшей густыми слоями на стены, машины и людей. Свет прорывается только из мелких скважин в заслонках печей и чуть обрисовывает небольшие группы стоящих возле печей работников. Кое-где зажжены и газовые рожки, но они тускло мерцают в дымном воздухе и мало помогают делу. Вот где-то раскрыли жерло горна, красные струи света прорвались в сарай и на несколько минут ярко осветили и почерневших работников и весь хаос движения; но закрыли жерло, и тьма стала как будто еще темнее. Вот в другом углу подняли цепями на воздух целую массу каленого железа, и опять все озарилось ярче прежнего, точно солнце какое взошло, а кругом него на далекое пространство густо рассыпались искры... Потом Згу светлую массу спрятали куда-то, и в мастерской опять все померкло. Чтобы работникам не было душно и жарко, в крыше сарая разобраны доски, и сквозь эти дыры видно синее небо, и светятся звезды. На дворе стоит лютый мороз, но вольный воздух, проходя по сараю, до такой степени успевает нагреться, что только чуть-чуть обдает рабочих едва заметной прохладой. Но и этой прохладе здесь рады: без нее было бы совсем плохо. Я, между тем, с целой компанией товарищей понемногу пробирался вперед между рядами машин и горнов. — В этих горнах свариваются у нас разные пласты стали, железа и чугуна, —пояснял нам вожатый, сопровождавший нас по мастерским. —Не хочет ли кто-нибудь заглянуть в самое жерло: там, я вам скажу, огонек настоящий!
— Отчего не заглянуть, это любопытно, —ответили мы. — Извольте, с нашим удовольствием. Ну-ка, Софрон, покажи господам огонек. Кочегар Софрон, стоявший в раздумье у горна, к которому мы подошли, торопливо взял какой-то крюк и распахнул им заслонку. Оттуда пахнуло на нас нестерпимым жаром; однако я ухитрился-таки заглянуть в нутро, но там до такой степени все слилось в одну огненно-белую массу, что трудно было разобрать что-нибудь, а, между тем, глазам было больно, и лицо точно кипятком обдавало. — Сколько же, примерно, тут градусов? —спросил я. — Во всяком случае, не менее восьмисот, это ведь огонек бело-калильный. — Не дурен огонек... — Зато мы теперича знать будем, каково нашему брагу помещение на том свете приуготовано, —■заметил, улыбаясь, Софрон и закрыл заслонку. Этот Софрон сам был вылит точно из железа, до того прокалилось и прогорело его тело от постоянного соседства с огнем. Он был в одной - рубахе нараспашку и с черною открытою грудью, по которой сочился пот. Волосы на нем будто спаленные, глаза подслеповатые и опухшие, но зато мускулы богатырские. Мне особенно бросились в глаза его руки, точно обгорелые и обугленные, с растрескавшейся кожей и со следами бесчисленных обжогов. Это —тип литейщика и кочегара. Тут все такие. — Что, брат, тепло тебе тут, у печки-то? —опросил я его. — Теперь-то что, теперь благодать, —ответил он, попрежнему ухмыляясь. —Теперь хоть с воли-то холодком подувает. А вот летом, так не приведи бог! Тогда бы вы, барин, с нами тут так долго не баловались. Тогда бы... — Эй, эй! берегись! ожгу! —раздался сзади меня торопливый крик, и в ту же минуту Софрон сильной рукой оттолкнул меня в сторону. Я в испуге оглянулся. Трое рабочих с грохотом катили мимо меня тачку, а на тачке лежал огромный кусок прокаленного добела железа. Нас так и обдало от него искрами, светом и жгучим жаром. Кусок подвезли к печи, проворно вдвинули его туда, и опять Софрон повернулся ко мне, как ни в чем не бывало. Все это произошло так быстро, что я ие успел опомниться. ^ Что же это такРе?—опросил я, 7
— А это, изволите видеть, пакеты для рельсов, —пояснил вожатый. —Они состоят из разнородных пластов чугуна, железа и стали и требуют, значит, различного жара для сварки; вот их и возят от одной печи к другой, пока все эти пласты не сварятся между собою. Тут ведь каждая печь свой жар имеет. —- А вы, барин, на всякий случай оглядывайтесь, —заметил мне Софрон. —Осторожность тут не мешает, неравно опять пакет. — А бывают несчастия? —• Неровен час, можно ведь и обжечься, особливо с непривычки. У нас тут, слава богу, народ все привычный, и потому несчастия бывают редко. Вот только в прошлом году один новичок попался. Сунулся он, впопыхах, с дороги-то, когда пакет везли, да, видно, оторопел и поскользнулся, ну и упал прямо на пакет. —■ И Что ж? — Известно, что тут хорошего? Сдернули его проворно с пакета-то, да уж, бедняга, успел прогореть насквозь; с часок этак промучался, да и богу душу отдал. Тут ведь расправа коротка. Признаюсь, после этого рассказа я смотрел на пакеты с особенным благоговением и старательно посторонился с дороги, когда снова увидел вдали роковую тележку. Мы пошли дальше к прокатной машине, на которой выделываются рельсы. Машина эта состоит из двух огромных валов, наложенных один на другой и быстро вертящихся в разные стороны. Между этими двумя валами устроен целый ряд выемок или дыр, которые, постепенно суживаясь, кончаются отверстием, имеющим форму рельсового разреза. Раскаленные пакеты постепенно пропускаются через все эти дыры, сдавливаются, вытягиваются и таким образом принимают вид обыкновенного рельса. По обе стороны машины стоят прокатчики, самый ловкий и сильный народ на заводе. Вот к машине подвезли тележку с готовым пакетом и с разбегу вдвинули его в пеовое отверстие; машина подхватила пакет и стиснула его между валами; раздался оглушительный треск, брызнули искры, и железо, извиваясь, вышло по другую сторону валов в виде неуклюжей, но длинной железной полосы. Там прокатчики подхватили ее крючьями, поддели железной цепью, прикованной к потолку, и затем, размахнувшись, вдвинули вр вторую дыру. С новым §
треском прошло железо между валами, а на той стороне ждали его уже другие прокатчики и тем же порядком вдвинули его в третью дыру и т. д. Все это совершается чрезвычайно быстро, и пакет за пакетом прокатывается без перерыва. Я долго любовался на эту оригинальную работу и на ту изумительную ловкость и силу, с какой исполняли ее прокатчики. Действительно, подобная работа требует от работника особенной ловкости и при малейшей неосторожности может окончиться для него очень дурно. Надо заметить, что, когда раскаленная полоса железа проходит сквозь отверстие между валами, из этого отверстия, как из пушки, вырываются в упор работнику миллионы искр, а подчас и небольшие осколки каленого железа, В эту минуту прокатчик должен, что называется, вьюном извиваться, чтобы предохранить себя (особенно глаза) от увечья, и в то же время должен разглядеть сквозь искры и выдвигающуюся полосу железа, чтобы во-время подхватить ее и отправить далее. Таким образом он в течение целого дня балансирует и извивается, как умеет, корчит страдальческие гримасы и изобретает подчас такие позы, каким, пожалуй, и акробат позавидует. Не забудьте, что при этом он постоянно должен оглядываться и назад, потому что сзади его стоит целый ряд горнов, из которых зачастую вынимают каленые пласты, на которые он при неосторожности может очень легко наткнуться; кроме того, в промежутках между горнами и прокатной машиной постоянно шныряют тележки с пакетами, которых тоже не мешает остерегаться. Приняв все это в расчет, можно судить, до какой степени должен быть ловок, изворотлив и изобретателен прокатчик, чтобы спастись от увечья, угрожающего ему со всех сторон. Что же касается до физической силы, то и она при этой работе нужна недюжинная. Каждый пакет, или рельс, весит средним числом двенадцать пудов, а в течение одного часа прокатчик пропустит через машину до тридцати рельсов, следовательно, он должен передвинуть и перевернуть в течение часа до трехсот Шестидесяти пудов раскаленного железа. Ав день, значит (считая двенадцать часов работы), он передвинет более четырех тысяч пудов, —и все это под градом искр, в невыносимом жару и при постоянной бдительности, чтобы не получить увечья 1. 1 Если продолжать этот расчет далее, то окажется, что в течение каждого месяца (25. рабочих дней) каждый прокатчик передвинет до ста тысяч пудов каленого железа, а в год —до 1 200 ООО пудов. Цифры, как видите, громадные. (Прим. а в т.)
А между тем, эти герои труда с виду вовсе не походят на силачей. Все они тонки и худы, как скелеты, с измученным выражением лиц, с распухшими глазами и с нервными угловатыми движениями. Все они, как видно, до того притерпелись к адской обстановке своего труда, что исполняют свое дело почти машинально. От скуки они иногда разные шутки выкидывают и развлекаются, как умеют. При мне- один из прокатчиков, в самом разгаре работы, заметив, что сзади него проходит с тачкой какой-то рабочий (должно быть, его приятель) , быстро обернулся к нему и под градом искр ухитрился-таки выпачкать ему сажей все лицо, за что и получил от него сердитое прозвание «чорта». Затем, как ни в чем не бывало, он с тою же ловкостью подцепил крюком и цепью вылезающий из машины двенадцатипудовый раскаленный пласт, широко размахнулся им над головой и сильным ударом вдвинул в следующее отверстие. Как видите, еще шутят и заигрывают, —значит, не совсем еще замерла в них жизнь от такой работы. — Скажите, пожалуйста, —спросил я своего вожатого, — насколько жгутся эти искры? Могут ли они, например, прожечь насквозь одежду или поранить тело? — Если в глаз попадет, будете помнить, могу вас уверить, — ответил тот с своей обычной улыбкой. —Да вот посмотрите, каковы эти искры... Он остановил первого встречного работника и показал мне его одежду. Она буквально казалась пестрою от множества прожженных дырочек и пятен. — Это все от искр, —заметил при этом вожатый. —Тут некоторые потому и одежду носят особую, из клеенки или кожи. А иной раз, я вам скажу, вырвется из машины такой кусочек, что, если не увернешься, он сквозь любую одежду до самого тела дойдет. Отчего ж они так и вертятся-то? Тут только гляди в оба, а то беда: с огнем, вы сами знаете, шутки плохие... —• А много ли жалованья получают у вас прокатчики? — Главный-то приемщик получает в месяц рублей семьдесят, ну, а другие, конечно, поменьше. Вообще, при прокатных машинах рабочие получают у нас от шестидесяти копеек до рубля в сутки. Плата, как видите, хорошая, но только редко кто выстоит долго при такой работе. — А что? — Да так, невмоготу станет, слабеют очень. Иной постоит, постоит, да и просит потом, на перемену, дать ему другую работу; 10
а потом отдохнет и опять —на прокатную. Работа-то, изволите видеть, хоть и нелегкая, да выгодная... Мы отправились дальше. Вот стоит исполинский паровой молот в пятьсот пудов весом и под ним исполинская наковальня. Этот молот, как известно, так премудро устроен, что может расплющить и превратить в блин целую гору железа, и в то же время по воле механика может ударить по наковальне так нежно, что разобьет только скорлупу подложенного ореха и не раздробит самого ядра. Этот увесистый молот висит над наковальней на высоте нескольких аршин и, по первому движению рукоятки механизма, может сразу грохнуться вниз. Вокруг молота толпятся рабочие, и сейчас, как видно, онвойдет в действие. Недалеко от него, ів огромнейшей печи, сваривается масса железа из множества мелких кусков, обломков и обрезков, в печи все они размякнут и даже отчасти слипнутся между собой, а потом их разомнут в блин под молотом, и из этой кучи обрезков выйдет, таким образом, плотная и цельная железная масса, которая и пойдет потом на разные работы. Между молотом и печью стоит подъемная и переносная паровая машина (кран). Вот железная масса уже готова: работники торопливо открыли огромное жерло печи, ловко зацепили крючьями машины за сварившийся кусок, машина завертелась, и кусок медленно поднялся кверху, брызгая во все стороны искрами и обдавая всех кругом невыносимым жаром. Вся эта раскаленная до тысячи градусов масса, в несколько сот пудов весом, на минуту неподвижно повисла в воздухе на цепях машины, ярко осветила собою все обширное помещение мастерской и затем медленно двинулась к наковальне. Жар от нее был до такой степени силен, что я должен был прикрыться от него полою одежды, несмотря на то, что стоял довольно далеко; а между тем рабочие во все это время сновали и копошились возле самого пласта в таком жару, от которого, пожалуй, и вода могла бы закипеть. Длинными крючьями они снимали с железа цепи и укладывали его как следует на наковальню. Как они могли выносить такой страшный жар —я понять не мог, и только торопливая судорожность движений и страдальческое выражение лиц, видимо, показывали, что и им нелегко... Но вот все готово. По знаку мастера, рабочие быстро отскочили назад; механик тронул рукоятку клапана, и в ту же секунду молот сразу сорвался сверху и с страшным грохотом рухнул на подложенный пласт. Казалось, все здание дрогнуло II
от этого удара и от того страшного треска, который вырвался из расплюснутой массы. На минуту все кругом исчезло от миллиона искр, брызнувших из-под молота во все стороны; образовался густой огненный туман, заслонивший собою на несколько секунд все предметы; потом туман рассеялся, и молот снова начал подниматься кверху для нового удара. И это, с небольшими промежутками, продолжается иной раз в течение целого дня, с утра до ночи. Перемежки в работе делаются для того, чтобы молот от чрезмерного жара не раскалился и не испортился. Ему дают время остыть. Что же касается до рабочих, то им остывать не дают, и пока молот отдыхает, они приготовляют новые пласты для разбивки или чистят самый молот. Вообще, шытом дознано, что рабочие о г жара не раскаливаются, ае плавятся и не портятся, а следовательно, могут работать безостановочно. А между тем было бы весьма интересно знать в точности, насколько в самом деле подобная работа может влиять на здоровье работника. Мне говорили, например, что почти все рабочие на литейных заводах страдают болезнями, которые редко приходится встречать у русского мужика. Все они больны нервами и часто мучаются разнообразными нервными припадками. Это расстройство нервной системы, говорят, сильно влияет и на самый склад их понятий, мыслей и образа жизни: они большею частью очень суеверны, пугливы, склонны к мистике и подчас даже подвержены галлюцинациям. Насколько это верно —утверждать не могу, но невероятного тут ничего нет. Постоянная работа в едва выносимом жару, среди печей и каленого железа, при вечной осмотрительности от увечья, :—повидимому, не может не действовать вредно на нервную систему работника. Все это еще непочатый угол исследований для врачей-психологов и физиологов, которым предстоит в будущем решить эти краеугольные вопросы нашего чернорабочего труда. А до тех пор хоть бы цифры-то увечий записывали как следует да статистику болезней вели, а то и того нет!.. Котельное помещение, где производится выделка паровых и всяких других котлов, заказываемых на заводе, помещается в особых светлых и высоких мастерских. Здесь меньше огня, дыма и чада, зато отсюда на далекое пространство раздается оглушительный стук и грохот. Тут несколько десятков дюжин кузнецов почти без перерыва колотят пудовыми молотками П
& жёЛёзныё стены котлов, и котлы гудят, как коЛокоЛа церковные; между котламн бегают другие кузнецы с раскаленными гайками и заклепками; третьи с громом передвигают с места на место железные плиты; четвертые сколачивают их в трубы и цилиндры, —словом, деятельность полная, и гром отовсюду страшный. Вы, на первый раз, оглушены и изумлены, но ваше изумление еще более возрастает, когда вы замечаете, что даже из самых котлов тоже выглядывают люди. Это так называемые глухари —последний сорт заводских рабочих, обреченных на самый тяжкий, почти нечеловеческий труд и получающих за этот труд самое ничтожное вознаграждение. В котлах они, как оказывается, играют роль подпорок, то-есть своими грешными телесами представляют изнутри упоры для котлов, по которым здоровенные кузнецы изо всех сил бьют снаружи молотом. Труд этих глухарей до такой степени поучителен, что о нем стоит сказать несколько слов, тем более, что из всех видов заводской работы этот чуть ли не самый тяжелый. Помню, , я в детстве видел однажды бродячего фокусника, который, между прочим, позволял ставить себе на грудь небольшую наковальню, а его товарищ в это время колотил по ней молотком —будто ковал что-то. Этим фокусом он приводил в неописанное изумление не малое число зевак, в том числе и меня. Здесь, на заводе, мне неожиданно пришлось увидеть точно такой же фокус, с тем только различием, что, во-первых, глухарь выделывает этот фокус ежедневно, почти без отдыха, по двенадцати часов в сутки, а во-вторых, здесь никто этому фокусу не удивляется, считая его делом самым обыкновенным и неизбежным при котельной работе. Чтобы понять эту неизбежность, надо знать, что котлы составляются из отдельных железных листов, которые по краям скрепляются между собою железными гвоздями. Каждый гвоздь имеет с одного конца неподвижную заклепку, а с другого конца заклепка наколачивается на гвоздь уже тогда, когда он пройдет сквозь листы. Это делается так: котельщик влезает внутрь котла, вкладывает гвоздь острым концом в отверстие, проходящее сквозь оба листа, и затем плотно прижимает головку гвоздя к стенкам котла особым инструментом в роде рукоятки. Другой работник в это время тащит раскаленную добела заклепку и щипцами накладывает ее на наружный конец гвоздя, а третий работник тут же начинает пудовым молотом сразмаху наколачивать эту заклепку на гвоздь. В это время работник, находящийся внутри котла, должен напрягать 13
Ёсе свой силы, Чтобы гвоздь от ударов не только не выскочил из отверстия, но даже не сдвинулся с места. Работа, как видите, тяжелая, и напряжение сил должно быть неимоверное; тут грудь человеческая должна иметь крепость и стойкость железа, потому что она прежде всего должна вынести все те удары, которые сыплются на заклепку, мало того — вынести, даже не дрогнуть. Чтобы убедиться, до какой степени подобная работа не легка для человека, стоит только взглянуть во время работы на лицо и фигуру несчастного глухаоя. В эти минуты он имеет такой страдальческий и измученный вид, что, глядя на него, делается «за человека страшно». Всею грудью навалился он на свои руки, которые судорожно сжимают рукоятку: глаза у него вытаращены, рот раскрыт, все мускулы тела неимоверно напряжены; капли тяжелого пота струями бороздят лицо; волосы, несмотря на ремень, встрепались и лезут на глаза. При каждом ударе он конвульсивно вздрагивает и силится ногами упереться во что-нибудь, но ноги скользят по гладкому и вогнутому дну котла —упереться им не во что. Подчас ради удобства ему приходится принимать такие неестественные позы, какие, не видав, трудно и представить себе: то он скорчится в три погибели, то свернется в кольцо на самом дне, то вытянется по диагонали котла, смотря по тому, в каком месте котла вбивается гвоздь, —• вверху, в середине или внизу у дна. Иногда, при всех усилиях удержаться, он все-таки теряет равновесие: сильным ударом его вдруг собьет с ног, гвоздь при этом выскакивает, и за такую оплошность на работника налагается штраф. Хорошо еще, если он успеет тотчас вставить гвоздь на прежнее место, но, если заклепка успела уже охладеть, она более не годится для дела, и с работника тянут тогда двойной штраф, из-за которого ему придется несколько суток работать даром. Вот почему он так напряженно следит за гвоздем и не жалеет последних сил своих: даром-то работать ему не хочется, особенно такою страшною работой. Но вот заклепка вбита, удары прекратились, работник переводит дух, торопливо расправляет затекшие члены, отирает пот с лица и затем вставляет новый гвоздь в новое отверстие. И опять визжит молот, и трещит рабочая грудь от ударов. А там идет третий, четвертый гвоздь, сотый, тысячный и т. д., словом, идет битье до самой ночи. И за целый день такой мучительной работы котельщик получает вознаграждение всего от 40 до 60 копеек на своих харчах, между тем как штрафы вычитаются 14
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4