не накладно. А на дворе, у самой лестницы, круглый год кипит, с утра до ночи, исполинский самовар, в который войдет, пожалуй, ведер двадцать воды. Из этого самовара наливают кипяток в другие маленькие самовары, и затем уж подают их, куда следует, так что чай может быть готов во всякую минуту. Глядя на эту почтенную машину, я должен был убедиться, что при таком чаепитии сорока пудов варенья, пожалуй, и не хватит на год. Когда мы спускались с лестницы, из-за дверей робко выдвинулась тощая фигура работника и нерешительно приблизилась к нам. Каким он жиденьким и жалким казался в сравнении с массивной фигурой хозяина! В руках он мял шапку и, видимо не решаясь говорить, только кланялся. — Ты опять тут, Терентий? —-спросил хозяин, приостанавливаясь. — Да что, батюшка, Иван Осипыч, уважь, родной, выдай гривенок шесть: надо же ведь хоронить-то. —■ Вот пристал-то! Да кого хоронить тебе? Какой это у тебя сын помер; я что-то не помню? — Семен, батюшка, Сенька. — Да разве был у тебя сын Семен? — А то как же: родной сын, как есть; девятый год пошел нынче. — Врешь ты, Терентий, по глазам вижу, что врешь; меня, брат, не надуешь... —• Чего врать-то мне, Иван Осипыч? Ведь не легко «а родного сына такой поклеп взвести, сам знаешь. — Знать-то я знаю, а только денег я тебе не дам. — А почему ж так? — А потому, что не дам. Ты ведь на прошлой неделе брал у меня тридцать копеек? Помнишь? — Как же не помнить, помню. — Ну, вот видишь, откуда же я теперь возьму? Коли каждый раз вам давать, сам голодом насидишься. У меня и то эти даванья-то вот где сидят, —хозяин показал на затылок. Работник молча мял шапку в руках и смотрел на хозяина убитым, бессмысленным взглядом. — Пожалей, Иван Осипыч, что ж я буду тут делать? —- взмолился он. —• Подожди, вот расчет будет; там, если что причтется, выдам... Ну, иди же, иди с богом, не вводи в сердце, а то хуже будет. 108 •)
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4