<? горе-то, —добавил он, стараясь выдерживать свой шутливый тои, хотя сквозь шутку ясно проглядывало действительное огорчение. —Жена едет сюда, —вчера письмо получил. — Что ж, по-настоящему радоваться надо. — Кака тут радость I Все бы отдал, кажись, лишь бы только глаз ее прелестных не видеть... Я промолчал. — И чего, подумаешь, ей не сидится там: денег посылаю, сколько могу; ни в чем не стесняю; живи ты себе, как знаешь, воля тебе вольная. У нас там кавалеров целая рота стоит —выбирай себе любова, слова не скажу: только меня не трогай!.. Нет ведь, словно прочуяла, что я без нее счастлив, —не сидится... Ну, да не на радость и приедет-то, право, не на радость: отважу ловко! — Что ж ты с ней сделаешь? — Почем я знаю, что я с ней сделаю, а уж сделаю... В какой час ведь попадется... Коли во хмелю буду, так и грех на душу возьму —не вспомню. — Убьешь, что ли? —спросил я, смеясь. — Да я ж говорю, не знаю... А коли помехой мне будет, то всякий человек ведь грешен: под руку не попадайся!.. — А Сибирь-то? — Что ж такое Сибирь? Нашего брата Сибирью не застращаешь; и тут та же Сибирь! —ответил он с какой-то смесью шутки и дерзкого, отчаянного нахальства. —Нынче, говорят, плетьми не дерут, печатев на лоб не кладут, а работой-то нашего брата не удивишь: не больше ведь здешнего будет, а мы народ привычный, пообтерлись... Притом я такой человек, я вам скажу, что мне и вся-то жизнь копейка. Ей-богу! Чего мне жалеть, что терять? Я ни над чем не задумаюсь: в огонь и в воду пойду —не струшу... А только этого дела я не спущу! Нет, врешь, —не помешаешь!.. Терешка вынул из кармана завернутый в бумажку окурок сигары и закурил. Он, видимо, был взволнован. —' А я так полагаю, Алексей Петрович, —продолжал он, — что все это штуки моего благоприятеля —Лаврыча. — Как так? — Да так. Это он, надо быть, написал моей жене про меня и про Наташку, чтоб, значит, разлучить нас... Он ведь знает ее, жену-то: из одной деревни. Может быть, и он, 41
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4