Илья Поляков Городские камеи
рукопись напечатана в малом количестве экз. для книжного фестиваля «Китоврас» в г. Владимире 22-24 октября 2021 года при помощи Книжного клуба «Эйдос».
Прекрасному другу (вместо предисловия автора) Кому какое дело, с каким звуком ломается во мне что-то. Внешне хруст зубов, души и другого нежного ливера мало отличим. Он шелест, мимическая морщинка на лице, паскудный шепоток. И уж тем более, если кто-то что-то по неосторожности поломал или отклеил сам. Кому какое дело. Впрочем, можно петь. Как бурлаки. От натуги выходит искренне. Даже нежно порой. Все остальное, что попроще, оставьте оперетте. На Лестер-сквер восстала Альгамбра. Жаль, что очарование от настоящей вещи вполне готово отравить впечатление. Даже певец способен забыться и возомнить себя гением - так он получит шанс пожить чуть дольше. Выпросил, справился, а ему и так не густо.
И вот мою душонку снова несет к вам. Ветер, знаете ли, течения. Не могу противиться. Мне вредны сквозняки. Моя терморегуляция несовершенна. Иммунный механизм изнежен и издерган глупостями. Излишества, шалости, экология. Я почти готов проститься. Но я трус. И буду медлить, право. Каждый танцует в своем размере и ритме. Этот поток эфира разрушителен и разлагающ. Вот где настоящие миазмы. Нет, это не теория. Это заголовки газет. Я слышал, в прошлом году замерзал Лондон. Завидую ему и его важной далекости. Он недоступен, чем прекрасен. Всегда хотел жевать слова, как кокни. Возможно, так можно оправдать свою кокетливую па- скудность. Это ночь. Она всегда так скучно действует, если плохо спать. Послушай, дружище, мне приглянулось ваше заведение. Музыка почти восхитительна - ее просто не мешало бы немного прикрутить. Может, дело в том, что я уже изрядно принял. Пиво с абсентом действует несколько оглушающе. Надеюсь, коктейль удержится. Мои же ноги пока ничего. Им просто лень. Бармен, будь моим посредником. Последнее время мне что-то скучно с миром, а миру со мной противно. Он не говорит прямо, но постоянно намекает, шлет сигналы.
То птица не так пролетит, то колокола не вовремя загремят. Нужна корректировка. Какой из этих символов шестой? Не хочу дожидаться воскресного. Договорись с миром за меня. Мои же слова последнее время какие-то не такие и потеряли силу. Я перестал стараться выглядеть убедительным. Вы не воспринимаете меня, но я-то слышу ваши жилы. Кровушка у вас быстрая, сударь. Быстрая и шумная - просто вы привыкли. Но я слышу даже на удалении. Как водопроводные трубы соседа - те тоже раздражают. Сигареты с дымной цыганкой давно любимы. Им столько лет! Я невинен, если сравнивать с пачкой этого славного картона. Но при чем тут старомодность? Я курю. Не нужны мне эти тосты за мертвых - впишите их в свой поминальник. Мне не надо. Не люблю игры в духовников. Совершенно верно. Легкая форма необходимого душевного . . . Надеюсь, как только все доломаю, там кто-то окажется. Если не ремонтник, так хоть грузчик. Уютно же думать, что хоть тут достанется человечности. И это обязательно принесет нас с ней друг к дружке. Такое семейное, вроде альбома. Никакой пошлости. Просто совместное
фото. Вы так добры, примите в сторону, смотрите за моим пальцем и улыбку, пожалуйста. Сколько с меня, уважаемый? Вы правы. Вот, возьмите на чай. Традиция. Не стоит рушить маленькие ритуалы мелочностью. Даже дворник бывает калифом. Но вам ведь плевать? Не правда ли? Присмотритесь. Эта азбука с картинками, мой друг.
Бисквит (история Саши Илюхиной) При правильной организации быта дети занимают совсем мало места. А она, как оказалось, хороший организатор. Немного томил опекой муж, отчего пришлось убежать на работу. Прибавилась свобода, но совсем потерялись дети. Их двое. Ей не особо нужны, но часть мужниной заботы рассеялась и на них. Значит пригодились. Первого в двадцать. Второго через двадцать. Так в сорок лет оказалось, что совершенно вросла в семью, чему сама и удивилась. Всегда казалось душно дома, но уходить как-то не додумалась. Мысли не допускала. У него должность и престиж. Унее - репутация семьи. Такими вещами не разбрасываются. Все как у людей. Первому сыну повезло с карьерой, подправленной отцом, да вот как-то не сложилось с личным - приходилось самому. Хотел сверхлюбви, взамен умел тиранить. Как научили. Второму тоже не шибко много отломилось материнской любви. Приспособился. Кусочничал у матери и убегал к отцу - там заботы хватало на всех. Только как-то не привилось. Зато теперь всегда на виду - крутит баранку отцовой машины. Чего ж я ною-то? Что ж меня крутит-то? Тускло-то как почему?
Да невестка от старшего развода хочет. Гордячка попалась. Она тихонилась - мы не замечали. Сами-то старой закваски - не умеем из семей уходить. И она такая положена. Да с брачком попалась. Не доглядели. Всю красоту и стройность поломала в доме. Слон в картотеке... А ведь все сама смогла без свекра своими головушкой и ручками по капельке, по зернышку. А потом страшное, непонятное, чужое в лицо плюнула: «Не люблю, не могу, не буду!» Да вот и пусть ко всем чертям катится! Никакого счастья ни ей, ни внукам! По такой семье сапожищами прошлась! Какой позор... Иди с богом, милая...
Осень, которая пахла веником Небо, спелёнутое облаками, который день отекало и пухло совсем над головой. Вхорошую погоду уже не верилось, а потому, максимально ссутулившись, точно вздрагивая от мира и его замашек, он вышел из дома. Напротив дома с парадного фасада скорее всего было шумно, но ему не хотелось гомона и суеты: слишком долго уговаривал себя сделать то, что собирался, а безумие дневной улицы сбивало строгость настроя и, как казалось, обязывало включиться в процесс, а не созерцать. На данном же этапе ему хотелось сторониться, а не участвовать. Поэтому, чуть помедлив у подъезда и поковыряв носком ботинка творожное пятно грязи на асфальте, он уверенно рванул в глубину двора, намереваясь хоть чуть и удлинить свой маршрут, зато проложить его через сквер и парковую зону. Маневрируя между парой щуплых детских горок и стайкой припаркованных машин, он наметил в качестве ориентира два потрепанных тополя, за которыми стояли помойные баки и магазинная клетка, когда-то служившая для хранения тарных ящиков, а ныне просто ржавевшая на вольных правах. Около тополей должно было пахнуть тем самым тусклым запахом коры, свойственным только этой древесной породе, но все обонятельные красоты перебивала сладкая вонь бытовых отходов, привлекавшая крыс и собак. Приходилось ускоряться, посколь-
ку приземленность коммунальных деталей снова отвлекала, а хотелось быть серьезным и размеренным. Вчем-то даже благочестивым. За гулким арочным проходом с сохранившимся целлюлитом булыжной мостовой начиналась гибкая тихая улочка, в глубине которой маячил обещанный сквер, мало различимый по погоде и туманной мороси. Дождя не было уже пару дней, но в воздухе продолжал висеть холодная кисея, которую не сшибал даже свежий ветерок с залива. Сквер вмещал пару сотен лип и кустов невнятного сорта, через которые тянулись дорожки рваного асфальта, перемешанные с очажками неровной травы, уставшей за лето и уже начавшей желтеть. Городская пыль, обычно покрывающая жирным налетом всю без исключения местную зелень, была смыта за несколько дней на землю и блестела бензиновой радужкой между жидковатых ворсинок газона. На уровне человеческого роста пахло старыми банными вениками, начавшими преть от избытка влаги в остывшей парной. Запах был настолько приятный, что он замедлился и даже перебрался с дорожки на газон. Там чавкало под ногами, так что ощущение болота воровало желание шаркать по траве, поскольку больше походило на прогулки по лужам. И он вновь засуетился, отмахнув ненужную сентиментальность. Оставалось совсем недолго. Сквер обрамлялся кривой решеткой, вмятой в облезлые кирпичные столбы. За оградой в паре кварталов маячила небольшая церквушка, легко угады-
ваемая по вкраплению в уличную плоскость организованных старушенций, оглядывающих прохожих недовольным цепким взглядом, свойственным лошадиным барышникам и глубоким ортодоксам. Миновал притвор, разбухший от многих слоев краски, срывавший проход, украшенный парой мрачной фигур непонятных святых, тускло нависавших над лавками и ларями, стоявших вдоль стен. За коридором церковная полость резко раздавалась ввысь и стороны, стараясь поразить вошедшего хвастливым избытком позолоты. Впереди, за бугорком солеи, бо- рился алтарь с киворием и пестрым задником иконостаса, зажатый с боков шипастыми ящиками канонов. Пошел дугой через пустую по этому времени трапезную, стараясь прижиматься к стенке, точно пугаясь нависшей массы хороса. На самом деле он просто стеснялся своего незнания протокола, а потому не хотел нарываться не негодование местечковых завсегдатаев. Встав почти напротив служки, копошившегося в глубине алтарного возвышения с утварью и охапкой каких-то парчовых тряпиц, долго мялся, перебирая неслышные слова внезапно почерствевшими губами. Вся обстановка была слишком показушной и картинной, отчего непроходящее чувство нелепой стадности и беспомощного неумения так плотно заполнили его мысли и чувства, что, отбросив все попытки сопротивления, резко развернулся и быстрым шаркающим шагом поспешил в проем, декорированный картинами посмертных ужасов.
На выходе из церкви столкнулся с молодой девушкой, чье лицо ему показалось знакомым. Эта неуловимая узнаваемость теребила какое-то настолько старое событие, что было даже как-то совестно пытаться воскресить его в памяти. Девушка так неумело куталась в обязательный платок, что казалось, что даже односторонний акт узнавания способен совсем ее засмущать и унизить. На данный момент это было неуместная и лишняя жестокость, которую стоило просто игнорировать. Девушка прошла в торжественное марево, пропахшее ладаном и горелым воском, повторив в общих чертах его недавний окружной путь вдоль стены, вплоть до блестящей тумбы напольного подсвечника, где застыла, безвольно вытянув расслабленные руки вдоль тела. Он этого уже не видел, поскольку совсем забыл о встрече и спешным шагом направился к проспекту, находившемуся минут в сорока пешего хода. Мыслей было много, но они были пустые и частые, отчего совсем не отвлекали внимания, но здорово сокращали дорогу. Прохожих попадалось все больше, но те не раздражали - у него появилась цель. На проспекте, найдя малоприметную и узкую боковую улочку, он скользнул в ее тень, снова прижимаясь к фасадам домов, точно так же, как делал это в церкви - стеснялся. Тут стоял костел или, может, кирха - в таких тонкостях не разбирался. Такие же попы, вероятно. Но там должно было быть немного иначе - видел в кино.
Внутри, оробело пошумев подошвами по проходу между рядами сидений, напоминавших институтскую аудиторию. Почти побежал к кабинкам, похожим на роскошные ящички в раздевалке. В них можно рассказать то, что гнетет - он знал, он видел. Внутри кабинки, оказавшейся довольно уютным пенальчиком, плюхнулся на жесткую лавку, после чего долго и как-то тщательно переводил дух - почему-то сильно разволновался. «Когда мне было лет восемь-девять, родители откуда-то притащили домой взрослую уже собаку - типа болонки. Вскоре - видимо, кормить было нечем - они захотели от нее избавиться. Эту миссию доверили мне. Мама сказала, чтобы я увезла кобелька на электричке подальше. Первый раз. Я просто отвела его к платформе «Ключи», но, вскорости, тот вернулся обратно. Я, конечно же, утверждала, что увезла его далеко, мол, не знаю, как он обратно пришел... Во второй раз я села в электричку и привязала его в тамбуре за поводок, села в Ключах, вышла в Дулино. Так вот. Я каждый день думала, что его кто-нибудь все ж таки отвязал. В вагоне же выход попеременно на обе стороны, и на одной из станций он мог просто погибнуть. Он не вернулся. Я не знаю, но думаю, что он умер. Из-за меня. Нет этому никакого прощения. Именно поэтому у меня сейчас собака. Теперь-то я понимаю, что ослушаться родителей не могла. Вероятно, слишком высокие требования к
себе не позволяют себя простить. Все время думаю, что у меня же должна быть своя голова на плечах. Я должна была сделать как-то иначе... Вдетстве еще был один эпизод, где я себе очень не нравлюсь. У нас дома, на межкомнатных дверях стояли обычные такие совковые оловянные ручки. Мы катались на них: хватаешься двумя руками за обе ручки, поджимаешь под себя ноги и катаешься - висишь на руках. Так вот. Мелкие без проблем катались, а я была уже тяжеловата для этих забав. Тем не менее, тоже повисла. Одна ручка посередине сломалась, там торчал металлический штырь. Я понимала, что получу по ушам. Надела, как так и было, обратно половину, которая у меня в руке осталась, и пошла. Потом папа спросил: кто сломал? Я свалила на мелкого - слава богу, ему за это ничего не было! Но осадок от поступка, продиктованного своим страхом, остался. Думаю, что завышенные требования и в то же время высокой степени лояльность, продиктована собственным моим знанием на что способен человек. Знанием, как можно низко пасть в собственных глазах. По моему личному мнению, нетерпимые люди делятся на две категории: у первых у самих рыльце в пушку; у вторых не было опыта глубокого падения, ибо жизнь их так не подставляла. Знаешь... все чаще я думаю о матери отвлеченно, насколько это вообще возможно. Пытаюсь понять, когда в ее жизни произошел тот самый переломный момент, который сподвиг ее делать так, как в итоге вышло. И еще мне всегда было любопытно, как она
сама относилась к своей жизни: корила ли себя за брошенных детей, за свой дурацкий образ жизни, давала ли вообще хоть какую-нибудь оценку ей. Иногда думаю, что нет. Вспоминаю, что говорят об опустившихся людях. Знаешь, опускаются месяца за два, когда совершенно ровно воспринимаешь ночевку в подвале, отсутствие воды, несоблюдение личной гигиены, поиск бутылок и банок, стреляние сигарет у прохожих [которые потому и дают, лишь бы ты подальше от них вонял)... На возвращение в социум требуется года два... Иногда все же приписываю ей душевные терзания. Примерно следующие: мол, она сама могла бы задать себе вопрос - когда и что пошло не так. Даже предполагаю варианты ответов... Стоит ли начать отсчет из родительской семьи, где она была младшенькой для своих двух братьев? Считать виной некую карму - иными словами все, что ты недополучил, ты не сможешь потом додать. Никому. Недолюбленность родителями, которых, в свою очередь, недолюбили их родители - так до седьмого колена. Или [действие же происходит там же) все гораздо прозаичнее: ее родителям надо было работать во всю силу, чтобы закрепиться в городе, на своей далекой степной родине они жить не хотели. Или дело не в карме, а им просто так сильно хотелось жить в здесь, что народили они троих детей, которые явились пропуском в отдельную трехкомнатную квартиру...
Или ну его к черту! Не в родителях дело. Может, виной всему ее ослиное упрямство? «Ну, сказано же, что в нашей интеллигентной семье нет места хиппи! Забирай своего выродка и отстань от нашего сына! Еще неизвестно от кого она!» Наверное, именно точная копия ее ребенка заставила их подарить позднее коляску... Для надежности они отправили его в армию. Типа, пусть образумится. А что ей, восемнадцатилетней, с ребенком на руках, оставалось делать? А тут еще погибла уже ее мама на производстве, предательски оставив одну-одинешеньку... Хоронили как в тумане: ребенок орал двое суток, о нем никто не вспоминал. Подвернулся Витька... Очень может, виной всему ее доверчивость, а может, просто слабость, да и вообще все навалилось - так было тяжело и хотелось забыться. Когда очнулась - уже беременна. Казалось, что лучшего варианта и быть не может. Он мужик видный. Стаким не стыдно и в люди выйти... Кто ж тогда задумался, что калеченый на всю голову искалечит и мне жизнь... Как говорится, знал бы прикуп... Может, виновата ее женская физиология. Многим женщинам не удается залететь, ну просто никак. Она беременела от сквозняка... Кcта, до меня у нее был аборт, лет в шеснадцать на поздних сроках. Думаю, что тогда такой аборт был возможен лишь по медицинским показаниям. Двойню буквально по кускам из нее вынимали. Количества . . . не счесть...
Свидетельством ее бессчетных залетов - ее семеро живых детей. Странно, за что он меня бил? Ведь он являлся причиной моих уходов... Он же меня бил за то, что бил. Я... никогда не ощущала себя опустившейся. Ну, то есть если и была где на грани, то не осознавала этого. Нет мне покоя без тебя, без связи с тобой... Не может угомониться мое беспокойное сердечко. Казалось бы, отсутствие тебя всего ничего, а разрывается жизнь так, будто не видела вечность. Да, вероятно, виной всему моя Зависимость, но только легче от осознания не стало. Человек либо склонен к зависимости, либо нет. Если склонен, то неважно в чем, но она проявится. Так что знай: если я бросаю курить, то значит я хочу уйти от тебя. Уйти от той боли, которая причиняет мне зависимость от тебя. Так было, есть и будет. Аминь. А как про эту дрянь? Хорошо знала, кто продает, но сама никогда не брала. Более того, в какой-то момент Ленка сама стала брать на реализацию, но как известно, наркоманы - крайне фиговые барыги. Она почти все сама протарчивала. Ты же видел, как мы пытались делить грамм на чеки. Так, чтобы получалось больше, чем десяток чеков. Наши чеки были, наверное, самыми маленькими чеками на проспекте.
А приход был таким, что после того как я бросила, я года два думала, что не смогу даже улыбаться без дозы. Ломки, думаю, одинаковые после всякой сильной зависимости... После пробуждения выступает испарина на лбу... И, если ты не знаешь где взять или у тебя нет денег на дозу, то в тебя начинает вселяться легкое беспокойство, которое довольно скоро накрывает с головой. Состояние паники. Ты не ты, если нет дозы. Навязчивая идея рвет башку. Похоже на то состояние, когда я в исступлении причитала о маме. Пока не получишь желаемое - невозможно успокоиться. Как правило, мне везло, долго меня не мучили. Ленка в долг отпускала мне. Мне не надо было вымаливать у нее, она соглашалась довольно быстро. Тем более, я была одной из немногих нас, кто ваще еще активно работал. Она и еще одна деваха - не так активно... Всегда старалась оказаться дома до того, когда начнет отпускать. Настоящие ломки познала только с мужем, когда совсем завязать решилась. Там у меня не было сна трое суток. Ложишься спать, через четверть часа начинает крутить руки и ноги. Он, видя мое состояние, сказал: будет совсем плохо - буди. Я пару раз за ночь толкнула его, но было жаль, да и смысла особого не было. Мне было не помочь. Ничем. Лежала голая, начинало крутить - заворачивалась в одеяло и начинала бродить по квартире. Хожу, сяду минут на пятнадцать и опять начинаю ходить. Так раза два в день.
Вставала под душ, вроде отпускает, затем снова по кругу — так прошло двое суток. Смотреть на меня было жалко. На третий день я решила, что надо чем-то заняться: типа, пользу принести обществу. В большой комнате на полу лежал ковер, примерно полтора на два с половиной. Я взяла пылесос и пылесосила его целый световой день. Это был ужас. Две секунды повожу - начинает крутить - выключаю пылесос и давай опять ходить кругами по квартире. Я долго потом вспоминала этот пылесос. Понимаешь, ломки не самое страшное, что со мной приключилось после попытки завязать с этим делом. Самое страшное, это не отпускающая ни на секунду - примерно год-полтора - мысль «где взять». Я думала об этом с маниакальным упорством. Двадцать четыре часа в сутки. Пока не случился тот передоз. Ты знаешь, что под . . . очень трудно кончить? Практически невозможно. Знаешь, что все . . . пытаются скрыть приход? Ну все же осознают, что начинают «чухаться» и знают, что это со стороны доказывает лучше всяких слов, что ты под кайфом. Прячут глаза, ибо зрак превращается в точку. Не скажу за всех остальных . . . , но . . . жутко изобретательны, они превращаются в животных в поисках добычи, когда им нужно получить дозу. 19
Капли в глаза как у клубных - мимо - шприцы-то не всегда были у каждого. Чухаться - это чесать лицо, как в замедленной съемке. Нуты его как бы трогаешь, но не чувствуешь, что делаешь это очень медленно. Еще долго в порядок приводила живот. Он почти перестал за время . . . работать. Запор - обычное состояние. Вероятно, помимо всяких прочих химических соединений в . . . , на это играл постоянный расслабон. Мышечная ткань не работала как положено. Да и жрали мало, прям скажем. . . . - они худые. Люди на бутирате тоже худые, ибо не только не испытывают потребность в еде, но даже нет потребности во сне. Трое суток, а то и дольше. Только потом уже в больнице тебя пытаются напитать. Иони еще озабоченные. Героинщики же тока трепаться могут. Да, я знаю одного . . . . Он часто мне предлагал, но я ни разу не пробовала. Я обычно пыталась его просто изолировать из той тусы. Когда он звонил ночью и просил отвези меня домой. Тогда я приезжала и увозила его. Он отсыпался, а потом опять... Снова и снова звонил и просил забрать его оттуда.
Частенько скидывал мне фоты известного места - тут я сразу понимала, что опять. Такой вот код. Я потом пробовала все это записать. В мыслях, не на бумаге. У меня , когда читала, было такое чувство, это как картины Рембранта - кто-то купит и повесит у себя в гостиной. Портрет старика-еврея или старуху в красном. В смысле: тяжело это читать. Хотя реальная жизнь подобных детей куда страшнее написанного. Зацепило. Знаешь, у меня с улыбкой связано очень много по жизни. Помнишь, я говорила ранее, что после ... думала, что ваще никогда не буду улыбаться? Так вот, давно, когда еще жили дома с родителями, мама постоянно говорила: «Смеешься? Значит потом плакать будешь». Так вот эта мантра очень прочно засела в моей голове... Я лет до двадцати пяти вообще с оглядкой веселилась. Реально, боялась ржать. А если все же случалось, то потом меня угнетало чувство вины за это, срабатывало что-то типа, будто я являюсь виновницей всех будущих бед. Я так и живу, все еще переваривая все это. А что пришла? Не знаю. Просто рассказать. Просто рассказать. Становится легче. Хотя с трудом сдерживаюсь, что бы не ругаться. Нельзя тут - я же знаю. Поэтому ты меня потерпи. Я-то не возникаю особо. Я знаю правила. Спасибо, что выслушал. Можно, я пойду? Пока. Я все еще надеюсь, что когда-нибудь научусь обходиться без этой показухи. Это же ритуал. Но в душе пусто временами. Нужно хоть чтобы снаружи было».
«Детство - это когда голодные семидесятые, когда даже летом в Латвии каждый день вставал к восьми в магазин, чтобы купить творог со сметаной. Отрочество и юность - голодные восьмидесятые. Счетырнадцати лет ездил в «Нерезиновую» почти каждый месяц за колбасой, а если апельсины-бананы - вообще повезло. На Метростроевской знал все магазины. И на Ленинском. Молодость - голодные девяностые. Ну не умею я бабло сшибать на раз, а семья интеллигентно пыталась жить на профессорскую зарплату деда. Двухтысячные - переехал сюда. Первая тысяча баксов в руках. И великий дурдом квартирного подорожания следом. Я не плачусь. Я умею работать и могу, и делаю это. Но какого хрена мне эта страна всю жизнь мозг морочит? Только музыка. Только кино. Только тусовки. Картины Комара и Меламида. Кофе иногда в рок-кабаре. Жесткое бухло, . . . и беспорядочные знакомые. Икаждый раз всё заново - вроде пошло-поехало, началось и опять. Только тебе зарисовка жизни. Забодался я, забодался. Совсем давно сидели жестко. Большинство из тех на крокодиле уже инсульт заработали. Кто-то сам. Саню помню. Девка классная у него была. Шишка какая-то на заводе. Главбух или экономист. Милая такая, добрая. Жалела его. А он ведь завязал даже. До того много дырок не делал - два раза в день, не чаще. Но тут совсем перестал. Смешной он был. Как-то пионеры или комсюки бегать по городу и суетиться начали. Вроде как «Мир без мата». Ага. С камерой прохожих ловили. Я как Саню по телику
увидел, так чуть сам столбняк не схватил. И с такой серьезной рожей парит, что миру мир и не надо ругаться... Весь синий, в напорюхах, а глаза как у кутенка. Только он сам на матюках даже в магазине разговаривал. А тут прибило его или постебаться решил. Так его и запомнил. Втроллейбусе, перед камерой. Он потом вдруг передоз сделал. Не верю я только в случайность, отче. Или вас падре звать? Буду как получится - уж простите мне. Я не верю в случайность. Он столько лет сидел на системе, что не мог не знать, что такая порция - это все. Да и главбух его говорила, что он в глубокой де- прессухе тогда вдруг завяз. Столько ведь лет без дряни жил - и на тебе. Девчушку его жалко - добрая она. Саня все смеялся, что ее личным психотерапевтом работает. Его на работе не держали долго. Хотя он феноменально аккуратен был. Но это почти у всех торчков. Даже у винтовых, временами. Так она себя и его тянула. Тогда ведь солутан по рецептам уже стали продавать. Атут в аптеке так давали. По два в руки. Мы вдвоем с рюкзаком так долго по кругу ходили, что аптекари сами сказали: берите сколько надо, тока валите отсюда, а то всех людей уже застремали. Кестер тогда только джеф варить умел. Винт ему не давался. Так мы бизнес решили делать - сюда с этим рюкзаком приперлись. Надеялись бабосов накосить. Только как-то вечером заявилось пяток винтовых на ломах. А у них же нервов нет. Он за нож сразу хватается и визжать начинает, что любого порешит.
А на башке ирокез и вдоль затылка две дорожки от уколов. Так и забрали все. Хотя кубов по сорок на каждого нам отписали - благородные. Или сами от халявы ошалели. Мы тогда совсем с катушек слетели. Трое суток не спишь. Потом башка работает, как арифмометр, но ничего не помнишь. Потом отсыпаешься. Потом все снова. Слезать тяжело. Водку как воду пьешь. А страха нет. Ичувство юмора специфическое. Один, помню, от передоза дышать перестал. Лысый ему решил искусственное дыхание сделать, да в этот миг приход словил. Так и ткнулся в него, точно целоваться надумали. А нижний уж синеет. И ведь тогда смешно казалось. А сейчас страшно. Имерзко. Забыть бы - да только с годами все до пылинки вспоминается. Или как траву сдавали. Реально траву. Надрали, насушили. И ходили по общагам - пионеров кидали. Дашь ему пятку нормальной попробовать, а потом корабль этого сена паришь. Как башку не оторвали - только одному богу ведомо. Я ведь сейчас понимаю, что мне просто жалко себя было. Это от жалости все. Себя жалеешь. Вроде как сладким балуешь, только посильнее. Вот неужели я здоровье угробил и жизнь прожил только для того, чтобы это понять? Страшно мне. И стыдно. Или опять себя жалею, или хвастаюсь. Может, это и сейчас мне втайне где-то глубоко нравится. Мол, геройски так. Красиво. Мачо, а не грешник. А может, я просто сам себя ненавижу. И
стыдно мне того. Или растерялся. Сам не знаю. Хотя я закончил, падре. Не надо меня прощать. Спасибо, что выслушали. Пора, пойду я. Пора мне. Спасибо еще раз. И простите, что время отнял. Уютно тут у вас, знаете ли. Давно хотел зайти. Хотя я, вероятно, атеист. Просто я еще сам не решил, что да как. Только вижу каждый раз заново, как в калейдоскопе. Забодался я, батюшка. Забодался. До свидания. Пойду уж я. Чего там». Он вышел из кабинки осторожно, точно вор. Постоял на пороге и заглянул через перегородку. Сначала бегло, мельком, точно боялся выдать свое любопытство. Потом, не таясь, распахнул дверцу и внимательно осмотрел пустой закуток. Там, где в кино всегда сидит священник. Увидев, что там пусто, с облегчением вздохнул и направился к стрельчатой арке выхода, серовато светившийся от уличного тусклого света. Мимо рядов лавок, мимо ящика темного дерева непонятного предназначения, мимо чугунной винтовой лестницы на хоры. На душе было весело и даже смешно, чего и не скрывал. Ближе к выходу вообще захотелось бежать вприпрыжку, но как-то неудобно поступать так в храме - пусть даже и пустом. Потому продолжал изображать степенность. От скрытого внутреннего ликования походка получалась скачущей и нелепой. Выбравшись на улицу, тряхнул плечами и счастливо вздохнул. Оглянулся назад и почти сразу впер-
вые увидел небольшое распятие, прибитое на двери. Чуть выше объявления с расписанием работы. Распятие грубой работы. Причем непонятно - из дерева или какого современного пластика. Но, в целом, композиция смотрелось сурово и вместе с тем весьма примитивно. Впечатление усугубляла много где облупившаяся краска, неровными кусками покрывавшая изображение креста и Самого. Ему показалось, что он встретился взглядом с выгоревшими желтоватыми глазами распятого истукана, отчего вся веселость разом исчезла, а на плечи навалилась неуютная тяжесть, от которой вернулось желание шаркающей походки и сутулой спины. Ав это время, в сорока минутах пешей ходьбы от него, еще вполне молодая девочка сусталым и знакомым взглядом прятала в черную сумочку из кожзама ставшим ненужным цветастый головной платок. Прохожие всего этого не замечали. Им просто казалось, что на улице холодно и мерзко. Немного радовало, что ярко выраженного и оформленного дождя не было уже пару дней. Что, наверное, было очень хорошо и редко для такого нездорового климата. Ветер безуспешно пытался раздуть маслянистый туман, походивший на застывший дождь, близко к крышам домов висели перевязанные невидимыми веревочками колбаски облаков, а тротуары вблизи деревьев продолжали пахнуть банными вениками.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4