Моя мать - повар. Мои перестали работать вовсе где-то в начале девяностых. Сначала продавали все из дома. Потом в совхозе Ручьи собирали укроп, им платили тоже укропом, они его потом продавали. Потом шили варежки меховые. Потом мы ходили за овощной магазин, копались в той помойке. . . . , мама ж повар. Потом, когда я уже жила с отцом, начался пиздец. Мелкие ходили к метро, клянчили бабки, собирали бутылки, покупали маме шаверму, чтобы она ее незаметно дома съела. Потом - сестра рассказывала - ели даже собаку. В ванной ее разделали, а потом, . . . , сварили. Помню новый год, когда я еще там жила. Каникулы, . . . , в школе рано начались. И к новогодней ночи уже начался настоящий голод, мы смотрели этот . . . телевизор, а там, . . . , новогодний огонек, а я уже от голода ходила медленно, так и спать не могла. Голод - это. . . . Самая зачетная помойка была за гостиницей Октябрьская - там были даже бутерброды с сыром.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4