Очерк г. Гороховец 2022г.
2 ББК 84 (2Рос-Рус)6-4 Ю 52 Юницкий, В. А. Из жизни фронтового шофера: очерк / В. А. Юницкий.– Гороховец: МБУК «СКЦ им. П.П. Булыгина», 2022. – 44 с. Юницкий, В.А. Из жизни фронтового шофера / В.А. Юницкий // Новая жизнь. – № 49 (21 июня). – 1994. – С. 3. Юницкий, В.А. Из жизни фронтового шофера / В.А. Юницкий // Новая жизнь. – № 51 (28 июня). – 1994. – С. 3. Из архивных рукописей автора.
3 Если из фасада нового красивого здания вынуть один или два кирпича, фасад не только потеряет красоту, но здание в какой-то степени потеряет и прочность. Вот так каждый солдат Советской армии во время войны имел свое назначение, и если он выбывал по какой-то причине, его надо было заменить (для этого существовали запасные полки), для того чтобы не нарушить прочность армейского или дивизионного назначения воинской части. Некоторые люди, не принимавшие участие в войне и даже участвовавшие в ней, имеют совершенно превратное понятие о работе военных шоферов во время войны в действующей армии. Первый эшелон находился на расстоянии примерно винтовочного выстрела на поражение от противника, второй эшелон был также не очень далеко от первого, но, однако, не должен быть подвержен обстрелу противника. Первый эшелон действующей армии не мог обходиться без второго, он не мог идти в наступление, пока второй эшелон не обеспечит его снарядами, продуктами, горючим. Недолгие стоянки автобатов весной, осенью и летом были в лесах, около дорог, зимой в лесных деревнях. В лесу рыли землянки для жилья, там же стояли тщательно замаскированные машины, да собственно говоря, машинам стоять было некогда, они почти все время были в движении, так что шоферам приходилось спать по тричетыре часа в сутки, а то и меньше. И это не неделями, а месяцами. Нет сомнения, что более рискованной, чем в автобате, была работа шофера на буксировке 45-ток противотанковой артиллерии и шоферов на «Катюшах», сначала «Катюши» были на шасси ЗЖ-5, потом их перемонтировали на шасси «Студебеккер» – более проходимые по фронтовым дорогам. Этих машин в автобатах не было, они были в составе первого эшелона. Работать в действующей армии во втором эшелоне приходилось тоже не беспечно, преодолевали и опасности, и броды через речки, когда они уже начинали
4 покрываться льдом. Вот об этом-то и будет в дальнейшем мое повествование, все, что мне пришлось испытать, и что я запомнил через пятьдесят лет. Мобилизационную повестку я принял довольно хладнокровно, на второй день мобилизации, причем Сталин и Ворошилов истошно врали народу, что воевать Красная Армия будет только на чужой территории и продовольственных запасов у нас имеется на всю страну на десять лет. Я, да и никто, не рассчитывал, что война затянется на четыре года. Ведь в 1939 году я был мобилизован Резинокомбинатским райвоенкоматом г. Ярославля и направлен на что-то похожее на войну. Скорее, это была какая-то военная «экспедиция» по «освобождению» Западной Белоруссии от польского «ига». Нужно признать, что «угнетенные» не очень-то были рады «освободителям». Я в этой экспедиции возил штаб 140-го гаубичного полка на небольшом автобусе «ГАЗ». Работая на штабном автобусе, я несколько был в курсе всех военных событий полка. «Механизация» передвижений пушек была конная, то есть их возили лошади, называемые «битюгами». Но наш полк, на счастье, не сделал ни одного выстрела, «экспедиция» закончилась, поляки дали согласие в отношении Западной Белоруссии и Западной Украины. Но война 1941 года с фашистской Германией носила в себе совершенно другой характер. Пока мою машину готовили на войну, а машину принимала в военкомате опытная комиссия из механиков гаражей, я находился дома. Через два дня я уже сидел в кабине своего «ГАЗа» на железнодорожной платформе в г. Ярославле. Назначение нашего железнодорожного состава было в Ригу, но до нее не дошел. Рига была занята гитлеровцами, и наш состав остановился, не доезжая Великих Лук, посредине поля. Здесь мы разгрузились. Было утро, машины отогнали в ближайший лес, замаскировали срубленными ветвями, в лесу же построили палатки для жилья, замаскировали. Вот только
5 тогда артбатальон был выстроен для знакомства солдат с командиром. Командиром батальона был высокого роста, очень смуглый брюнет с быстрыми движениями – Черепанов. Комбат имел одну «шпалу» (прямоугольник) в петлице. Батальонным комиссаром был широкоплечий, среднего роста, с открытым взглядом мужчина с фамилией Карасев. После этого построения мы их редко видели в батальоне, они все время находились в движении, определяли места передислокации батальона. Они или уезжали на передовую, или же были в штабе 22-й армии Калининского фронта. Они же руководили работой автобатальона, получая приказы штаба армии. Никаких званий в то время не существовало, обращались по занимаемой должности. Командиром нашего взвода был Гойхман – еврей по национальности, очень культурный, инженер по гражданской специальности. Он в петлице имел один квадрат. Погонов в то время не было. Мне запомнился один из первых рейсов. Разбудили нас на рассвете, и колонна из десяти автомашин поехала на ближнюю железнодорожную станцию Опочки грузиться снарядами. Погрузившись, мы целых полдня ехали по песчаной дороге. В июле 1941 года стояла жара. На повороте нас остановил солдат, он показал, что налево ехать нельзя, там, вдали, в трех километрах, был город Себеж. Себеж был весь в дыму, на него наседали гитлеровцы. Начальник нашей колонны пошел в мелкий сосняк, где расположился временный артсклад снарядов и сказал командиру склада, что на одной из машин он поедет в Себеж, и если можно будет подъехать к батареям, сгрузит там снаряды. Он так и сделал. Пока начальник колонны ездил к Себежу, мы, загнав машины в сосняк, подошли всей группой к повороту, наблюдать за ходом боя, но это было не близко и в дыму, покрывшему город, ничего не было видно. По дороге из
6 города подошел солдат по национальности татарин. Он был закопчен от дыма, держал под мышкой плащ-палатку, на плече винтовка, на голове каска. С него лился пот, что называется «в три ручья». Мы спросили его: «Как дела?» Он нам ответил: «Наша батарея отбивалась от гитлеровцев, но снаряды были на исходе, позвонили в штаб – не отвечают, послали нарочного, он пришел и сказал, что штаба нет, уехал. Тогда мы выстрелили два последних снаряда, вынули замок из пушки, и кто остался цел, разошлись в разные стороны». Мы предложили ему поехать с нами, он отказался, сказав, что найдет свой штаб. Вот такие эпизоды были в первые дни войны. Потом ставка Главного командования поставила на перекрестках военных дорог заградотряды из пограничников с большими полномочиями, и все встало на свои места. Однажды наша колонна, груженная снарядами, шла вдоль леса, я ехал в середине колонны и увидел, что из первых двух машин повыскакивали шоферы и бросились к опушке леса, я и другие, конечно, сделали то же самое. Но «Мессершмитт» нас только попугал. На бреющем полете он пролетел над нашей колонной, но ни одного выстрела не сделал. Нужно было быстрее уезжать, пока он не вернулся. Подфарников на наших машинах не было, нам выдали в фары вкладыши с небольшой щелью для света. Так что, включая фару, свет через щель вкладыша очень мало освещал дорогу перед машиной. Ехать ночью было очень тяжело. Красные стекла задних фонарей заменили на синие, чтобы не столкнуться с кузовом впереди идущей машины. Приходилось очень напрягать зрение. Надо считать, что ездили ночью почти без света, а колонны направляли с расчетом, чтобы на передовую мы приезжали для разгрузки ночью. Наш батальон часто передислоцировался с места на место, по мере продвижения фронта. Иногда наш автобатальон был совсем близко от первого эшелона, так что шоферам не
7 разрешали разуваться перед сном, ибо могло быть так, что с места надо было сниматься ночью, а вообще-то мы спали в брюках и гимнастерке. Мои мысли были далеко от дома, жили мы сегодняшним днем, заботились о том, чтобы машина была в порядке и не подводила в рейсе, я смотрел за ее состоянием, и она меня не подводила. Выдали нам короткоствольные винтовки, называемые карабинами, и по одной обойме патронов. Но и эти винтовки негде было приспособить в кабине автомашины. Большинство шоферов, завернув их в тряпку, закладывали за спину. Но все же за состоянием винтовок следил старшина роты – в неделю раз заставлял их чистить, если не были в рейсе. Не каждый раз передислокация нашего батальона проходила благополучно. На этот раз, продвигаясь вперед (видимо наши части потеснили гитлеровцы), нашу автоколонну, видимо, «засек» гитлеровский самолетнаблюдатель «Вульф», попросту мы его называли «Рамой», ибо он был двухфюзеляжный. Он направил на нашу автоколонну четыре «Мессершмитта», вероятно, летевших с задания. Последовала команда выбежать из кабины и лечь на землю, близко леса не было. «Мессершмитты» налетели на нас не вдоль колонны, а перпендикулярно, не сразу все, а по очереди. Каждый из них на бреющем полете стрелял из авиационной пушки, но ни в кого не попал. Лишь последний «Мессершмитт» при взлете сбросил какие-то мелкие бомбочки и гранаты в кусты, а там были наши ребята, и двоим покалечило ноги. Их немедленно погрузили в кузов автомашины и отправили в ближайший полевой госпиталь. Так наш батальон потерял двух шоферов. В дальнейшем передислокации стали проводить ночью. При полете «Мессершмиттов», лежа на спине, на поляне, я имел какое-то непонятное ощущение, не страха, а ощущение того, что тебя расстреливают, а ты ничего не можешь сделать. Во-первых, у нас не было бронебойных
8 патронов, да и не готовы мы были к этой внезапности. Нервы были очень напряжены – смотреть смерти в глаза, смотрящей на тебя через авиационные очки гитлеровского летчика, нажимающего на гашетку, и слушать шлепки о землю авиационных снарядов. Но прозвучала команда: «По машинам», и всякое чувство прошло, как будто ничего не было. Ко всему надо привыкать. Фронтовые дороги Калининской, Смоленской областей и Белоруссии были очень плохие. В этих областях и в Белоруссии было много болот, речек, малых и больших озер. В колдобинах дорог вязли наши автомашины, проезжали с большим трудом. Я помню, мы всей частью переезжали ночью на другое место расположения. Была поздняя осень. Речка, через которую мы проезжали, вышла из берегов. Мне приходилось ехать чуть ли не вплотную к первой машине, чтобы не оторваться от брода. А утром меня послали на прежнее месторасположение за оставшимся грузом. Я не мог запомнить брод ночью, да и речка за ночь прибавилась водой, и поэтому я забрался в нее так, что вентилятор забрызгал свечи водой, машина встала. Пришлось снимать брюки и идти вброд до берега в ледяной воде. Выйдя, я не мог идти, ноги озябли и не шли, пришлось их растирать и бежать в часть за буксиром, благо это было не далеко. В некоторых, почти не проезжих болотистых местах, саперы выкладывали поперечный настил из бревен. Проезжая по этому настилу, прыгая в кабине на сиденье, чувствовали, что наши внутренности как будто отрываются. А настил был 80-100 и более метров, проехать без передышки мы не могли. А что говорить про машины. Листы передних рессор лопались, как бы аккуратно не ехал, и по приезде в часть нужно было их менять. Запасные части отсутствовали, разбирали совсем вышедшие из строя машины. На этот раз мы автоколонной ехали под Нелидово, груженные снарядами. Жара стояла невыносимая. Я
9 выпил уже всю воду из фляжки, а ехать еще неизвестно сколько. Недалеко от дороги увидел большую лужу. Взяв котелок, зачерпнув сверху отстоявшейся воды, сделал несколько глотков неприятной на вкус воды. Но все же я решил сделать обход этой большой лужи и что же? На другом конце лужи валялись окровавленные бинты. Судорожно пожав плечами, двинулся догонять переднюю от меня машину. С проселочной дороги мы выехали на сравнительно хорошую дорогу. Проехав с километр, въехали в большую деревню, где нас ожидал начальник нашей автоколонны. Забежав в первую же избу, мы увидели, что хозяйка отдыхает на койке в одежде. Попросили у нее воды, она показала на ведро, стоящее около лавки. Но зачерпнув и почувствовав по запаху, что это помойная вода, обругали хозяйку и вышли из избы. Напились и наполнили фляжки из колодца. Пока мы ждали прибытия последних автомашин колонны, от жителей узнали, что перед наступлением наших войск, деревню долгое время занимала какая-то дорожная немецкая воинская часть. Колхозницы сжились с ними, кормились около них, ведь гитлеровские солдаты получали хороший паек, да еще добывали продукты. Поэтому-то наши колхозницы на нас смотрели косо и недоброжелательно. Да и чем они могли поживиться у наших солдат, когда мы воевали полуголодные. Мой суточный сухой паек состоял примерно из двух пачек по 200 граммов пшенных концентратов, одной банки – 250 грамм гороха с мясом и 700 граммов черного хлеба. Но мы не так хотели есть, как спать. Колхозницы в деревнях, стоящих без леса, относились к нам совсем по-другому. Там гитлеровцы не церемонились с жителями, выгоняли их в другие деревни, а по отступлении сжигали все, так что людям приходилось жить в землянках. Благополучно приехал в свою часть, мне сказали: «Отдыхай и поедешь в командировку в Дретунь». Дретунь – это военные склады, находящиеся в лесном массиве.
10 Там были артсклады и склады вещевого довольствия, а в двух километрах от них – большая военная нефтебаза. К складам была проведена железнодорожная ветка. К Дретуни почти вплотную подходил фронт. По приезду в Дретунь, нам не предложили никакого угощения, а сказали, что спать мы будем в кабинах, но походная кухня нас обслуживать не будет. Нагрузившись снарядами, мы каждую ночь без света ездили к артиллерийским позициям по лесным дорогам. Однажды мы проблуждали полночи, чуть не заехав на нейтральную зону. Хорошо, что солдат, поставленный около дороги, не уснул и остановил нас. Но в этой батарее нам не сказали «спасибо», а обругали, хотя мы были не виноваты, потому что «стопятки» не подходят им, им нужны снаряды 76-го калибра. Побросав в кусты с кузовов снаряды, артиллеристы ждали нас на следующую ночь. Виноват в этом был начальник складов. Командир роты (три квадрата в петлице), видимо, не знал, какого калибра необходимы снаряды, и где стоит артиллерия на передовой. Днем мы спали и приводили машины в порядок, а ночью отправлялись со снарядами на передовую. Спасть нам приходилось, свесив ноги из кабины или на земле вытащив сиденья. Сколько суток будет наша командировка, мы не знали, нашей задачей было обслуживание фронта, в непосредственной близости от противника. После очередного ночного рейса мы отдыхали, заправили машины, стали ждать команды на погрузку. Один из шоферов пошел к коновязи лошадей, которых обслуживал мобилизованный колхозник, но без обмундирования. Этот шофер, выйдя на дорогу, увидел столб черного дыма, поднимающегося как раз над нефтебазой. Мы все, выбежав на дорогу, убедились – горела нефтебаза. Через полчаса шоферов и солдат, обслуживающих артсклады, выстроили и начальник складов начал нам врать. Он сказал: «Гитлеровцы высадили десант – десять танков и сто двадцать человек
11 пехоты. Вы должны устроить засаду и, пропустив танки, остановить движение пехоты. Причем, предупреждаю, что кто из шоферов подойдет к машине и станет ее заводить – расстреляю на месте. Поставьте автомашины в ряд, набирайте из ящиков «лимонки», патроны и под командованием старшины склада отправляйтесь в засаду на опушку леса». Мы ушли в засаду, а начальник складов, как мы узнали позднее, сел на прикомандированную к нему машину и «умотал» в тыл, вместо того чтобы нагрузить наши автомашины обмундированием, чтоб оно не досталось врагу и отправить в тыл. Он «подарил» склады, наши машины, колхозных лошадей гитлеровцам, лишь бы спасти свою шкуру. Мы группой в двадцать человек под командованием старшины артскладов, придя на опушку леса, выдающегося мыском, залегли в сухих кочках и траве, недалеко от дороги. Нас с дороги, лежащих в редком сосновом лесу и кочках, конечно, не было видно. Касок у нас не было, шинели остались в кабинах, котелки и фляги тоже, ибо наше назначение в засаду было срочным. У нас было только оружие. Прождали мы всю ночь, и вот на рассвете послышался шум гудящих гитлеровских танков. Первые танки шли с закрытыми люками, и каждый танк обстреливал нашу опушку, но снаряды летели выше нас и только сшибали ветки сосен, которые падали на нас. Следующие танки шли уже с открытыми люками, и наверху сидел гитлеровский офицер. Мы стали считать танки и вместо десяти, про которые говорил нам начальник артскладов, насчитали более шестидесяти пяти. Мы поняли, что гитлеровцы прорвали наш фронт, и об этом прекрасно знал начальник складов, поэтому срочно «эвакуировался» на своей автомашине за новую границу фронта. После танков поехала на машинах гитлеровская пехота. Они все сидели в кузовах, на скамейках и громко разговаривали и даже кричали что-то следующей за ними машине. Мы по-немецки не понимали, поэтому не знали, что они с таким пафосом кричали. Когда прошла армада
12 гитлеровской армии и стали идти только отдельные автомашины, старшина дал знать всем нам, что будем отходить. Отойдя в глубь леса, старшина сказал: «Что мы – двадцать человек, можем сделать против такой гитлеровской армады? Правда, мы можем напасть на отдельную автомашину, но ведь при нападении, и из нас могут быть раненые или убитые. Куда мы можем деть раненых, если мы находимся уже в тылу у гитлеровцев. Предлагаю разделиться на две группы. Я беру своих складских, а шофера пойдут под командованием начальника автоколонны. Будем пробираться на новую линию фронта. Идти будем голодные, питания у нас нет». Пройдя еще немного в глубь леса, мы наткнулись на лесное озеро. С той стороны озера по нам начали стрелять. Стреляли не очередями, а отдельными выстрелами. Мы поняли, что стреляли из винтовок и, видимо, такие же, как мы, приняв нас за гитлеровцев. Мы крикнули: «Что делаете, дураки, мы свои!» Тогда стрелять перестали. Разделившись на две группы, каждая выбрала свой путь. В пути к нам присоединялись по два-три человека из разбитых наших воинских частей фронта. Начальник автоколонны, руководивший нашей группой выхода из тылов гитлеровцев, был по званию командиром взвода, имел один квадрат в петлице. Но ему посоветовали, чтобы квадрат он снял, потому что, не дай бог, попадем в плен, его сразу гитлеровцы расстреляют, ибо они были в курсе того, что каждый командир в нашей армии коммунист. Командира взвода ему присвоили перед войной. До этого он служил сверхсрочником. Шли мы параллельно дороге, метров около пятидесяти от нее. Мы видели, что иногда на большой скорости проходят порожние автомашины, прямо сказать, несутся по направлению к нашему тылу или, точнее, к новообразовавшейся линии фронта. Но только остановили одну из них, как послышались автоматные очереди и засвистели, зажужжали пули. Мы не успели вскочить в кузов, как машина «рванула» от нас. Мы побежали к
13 близлежащему озеру и залегли, приготовившись к отпору, но гитлеровцы не пошли. При обстреле никого не ранило и не убило. Из двух «лимонок» я оставил одну, запал положил вместе со смертельным пластмассовым медальоном в карман, ибо две гранаты в карманах таскать было и неудобно и тяжело. Желудок привык к голоду и перестал ныть, зато ноги спотыкались о всякую неровность почвы. После обстрела мы не хотели рисковать, и пошли не вдоль дороги, а напрямую, но наш ведущий плохо мог ориентироваться по солнцу и вел группу, как мне показалось параллельно предполагаемой линии фронта. Я посоветовался с двумя молодыми солдатами, отбывавшими срочную службу в армии, мы решили отсоединиться от группы и идти более коротким путем. Мы втроем шли по поляне, по болотистому лесу, прыгая иногда с одного лежачего дерева на другое, и наконец, вышли к одноколейной железной дороге. Пройдя немного по ней, наткнулись на будку обходчика. Хозяин будки с семьей уже убежал до нас. Дверь будки была заколочена гвоздями. Зайдя в огород, нарвав зеленого лука, мы, что называется, «позавтракали». Надо сказать, что в желудке что-то заколыхалось и подбавило нам бодрости. Ориентируясь на солнце, мы двинулись дальше и, пройдя несколько километров, нашли бугры с прошлогодней клюквой, почему-то не склеванной птицами. Здесь мы еще пополнили свои желудки. Наконец, мы пришли в лесную деревню, я называю ее лесной потому, что кругом ее обрамляет лес, а за лесом поле. Нас здесь все равно не накормили. Колхозницы смотрели на нас, измученных дорогой, с полными слез глазами. Но повторяли, что они всё, что могли, отдали, остался стакан молока и хлеба только ребятишкам. Мы понимали их, понимали их сочувствие, ведь жили они очень бедно. Здесь мне пришлось расстаться с моими молодыми спутниками. Они наотрез отказались продолжать наш трудный путь и сказали, что найдут здесь себе бабок и войну провоюют у них под подолом. Я только мог им
14 ответить, что напрасно они так думают, причем привел пословицу: «бабка надвое сказала» и сел отдыхать у дороги. У одного из моих молодых спутников была винтовка, а у другого ничего не было. Они были молоды, легкомысленны и не понимали того, что попадись они патрулю «СМЕРШ», так называлась войско КГБ, то за потерю винтовки те могли поставить к стенке без суда и следствия, таковы были права «СМЕРШа» во время войны. Минут через двадцать в деревню вошла группа наших, человек двадцать пять, под руководством младшего политрука, куда я и влился. Политрук был из кадровых военных, видимо, «обстрелян в схватках с гитлеровцами, хотя был молодой, но вел группу умело. Перед входом в деревни, он прежде предлагал добровольцам, а таковые были, сначала обследовать, нет ли там гитлеровцев, дать знать нам, а потом мы все входили в деревню. Но в деревнях мы не задерживались, разве что попить. Подойдя к одной рощице, политрук услыхал немецкую речь, он шел первым, поднял руку, чтобы мы не разговаривали и, пригнувшись к земле, мы стали все обходить эту рощицу, потом, повернув вправо, зайдя в перелесок и поднявшись на бугор, мы увидели своих. В роще была гитлеровская танковая часть, а на бугре ее ожидала наша истребительная рота. На бугре солдаты рыли щели, в стороне стоял штабель бутылок с зажигательной смесью, противотанковых гранат, видимо, не было. Командовал истребительной ротой средний командир, по национальности узбек. Он при виде нас воскликнул: «Вот сколько у нас будет пополнения!» Но я подошел к нему и объяснил, что я был в командировке и наша часть находится около Торопца, недалеко от г. Великих Лук. Под мою «бирку» еще один хитрый мужик объяснил ему то же. Командир истребительной роты с большим неудовольствием отпустил нас двоих, сказав: «Там на шоссейке стоит комбат, он все равно направит вас в запасной полк». Действительно на перекрестке большой
15 шоссейной дороги «Невель – Великие Луки» стоял комбат. Он задержал нас – спросил документы. У меня была красноармейская книжка. Он остановил порожнюю машину и приказал шоферу отвезти нас в запасной полк. Доехав до первой деревни, мы постучали в кабину, спрыгнули из кузова, сказав, что здесь стоит наша часть, и пошли в деревню. Найдя там старшого, спросили его дорогу на Великие Луки и пошли не по дороге, а вдоль дороги, по проселочной. Через несколько часов мы уже были в Великих Луках. В Великих Луках гражданского населения мы не видели, с одного конца в другой, проходили воинские части. Мы подошли к одной из воинских кухонь и попросили у повара два куска хлеба. Покушав и попив, попрощавшись с неизвестным мне спутником, я, спросив дорогу, пошел по дороге на Торопец, где должен был стоять наш Черепановский артбатальон. Еле таща ноги и на плече винтовку, а в кармане «Лимонку», я шел по дороге, истекая потом. Вдруг шедшая навстречу мне машина резко остановилась, из кабины выбежал мой товарищ, земляк и сосед из рядом стоящего дома г. Ярославля – Иван Елисеев. Мы оба были в Черепановском артбатальоне, но в разных ротах. Он сказал: «Ты иди потихоньку, я съезжу в Великие Луки с командиром КГБ и на обратном пути тебя подберу, ну если я не успею, то в пяти километрах от нас стоит наш автобатовский автобус и шофер качает колеса, можешь доехать с ним». Он дал мне целую буханку хлеба, которую я шел и щипал. Итак, я приехал на автобусе в свою часть, несмотря на все перипетии моей пешей дороги. Каждый день меня назначали рабочим по кухне. Повар, узнав, что я здорово наголодался, подкармливал меня, то есть, давал двойную порцию. Но, несмотря на двойную порцию, мой желудок был полный, мне все равно хотелось есть в течение пяти-шести дней, потом мой организм пришел в норму, а вот тогда, когда я шел и был в течение двух суток голоден, я не ощущал голода и шел, спотыкаясь о неровности почвы.
16 Сегодня приехал из рейса мой друг и единомышленник Анатолий Падерин – он до войны был инструктором Ярославского областного отдела физкультуры. Широкоплечий, очень сильный молодой мужчина – физкультурник. Он в этот раз был в штабе 22-й армии и достал там, каким-то образом, топографическую карту-миллиметровку (каждый километр – миллиметр), и сведения, что гитлеровцы «жмут» наши войска с флангов, подходя вплотную к Москве, и мы уже находимся в «мешке». Если гитлеровцы «завяжут мешок» нам придется выбираться к новой линии фронта. Неприятная весть, но мы посмотрели на карте и решили, что самый безопасный путь – это на северо-восток. Но к нашему счастью, «мешок» не был завязан – снабжение из Москвы поступало. Как ни старалось командование Черепановского автобатальона, а особенно его техническая часть, сохранить материальную часть автобата, но это не удавалось. Поэтому Черепановский автобат расформировали, и я попал в 262-й автобат. Наш Калининский фронт переименовали во Второй Прибалтийский фронт, ввели погоны и офицерские звания. 262-й автобат формировался в Курганском районе Челябинской области (после войны стал Курганской областью). Почти весь личный состав были сибиряки, много выносливей, чем из центральных областей России. Я был «безлошадный», то есть без машины, и в 262 автобате мне «не светило» сесть за машину, ибо никто не болел. Меня использовали в нарядах: в караул и на кухне. Иногда посылали помогать ремонтировать автомашину, иногда посылали в штаб артбатальона писать, на целую ночь, писать не могли, слипались глаза, но старшина давал поспасть сорок минут. Я удивлялся: война, а писанины невпроворот, помогал зам. потеху, когда он запустит свой учет. Когда настала зима, а зима была снежная и морозная, наш автобатальон встал на постой в одну из
17 деревень Калининской области – Сорокино. Деревня была в лесу, машины были поставлены в семидесяти метрах от деревни, в редких соснах. Стоять на посту было и жутко в темноте и страшно холодно, на сорокаградусном морозе. Фронт стоял, и колонны автомашин редко выходили в рейс. Население деревни, в основном колхозницы, относились к нам дружественно, ведь мы не гитлеровцы, а свои – защитники их. Жили вместе с колхозниками, а гитлеровцы всех их выселяли в другие деревни, когда занимали эту деревню, но хорошо, что не сожгли. Командовал ротой старший лейтенант Вахрушев – сибиряк. Питались мы исключительно плохо (вот где было налицо вранье в речах Ворошилова). Нам присылали из центральных областей СССР картофель в простых вагонах, и он на сорокаградусном морозе гремел как орехи. Вот для того, чтобы его очистить, нужно было опустить в железную бочку с водой и когда он на миллиметр-полтора оттает, надо было чистить, он делается как лягушка мягким. Вот из этого картофеля почти каждый день мы ели суп, он, как трава невкусный, а на второе пюре из этого картофеля, сдобренного одной столовой ложкой растительного масла, и нажимали на свой семисотграммовый паек хлеба. Нужно признать, что командованию, кроме нашей пищи, выдавали на каждого отдельный паек на месяц, почти килограмм сливочного масла, полкило сухого печенья, восемьсот грамм сухой колбасы, дополнительно сахарный песок и большую пачку легкого табака «Дюбек». Первое время им выдавали по плитке шоколада, но потом отменили. Чай или хвойный напиток нам солдатам выдавали тоже по половнику, ибо туда клали норму нашего сахара. Дом был большой, в задней жила хозяйка дома – бывшая медсестра, со своей старшей сестрой. Хозяйка сетовала на гитлеровцев, ведь в ее доме жил немецкий генерал, который не ходил в баню мыться, а мылся в доме, в ванной переносной, которую возили с собой, и «сгноил» у хозяйского дома весь пол. В конце деревни был тоже
18 большой дом, в котором, по словам хозяйки, гитлеровцы устроили офицерский бардак, на несколько гитлеровских частей. Насильно никого туда не затаскивали, шли туда русские женщины добровольно, потому что гитлеровцы давали большой паек, снабжали городской моды одеждой, кормили шоколадом и свежими фруктами в любое время года и проводили регулярный медицинский осмотр. Об этом нам рассказала хозяйка. В общем, население оккупированной зоны не скрывали людей, сотрудничавших с гитлеровцами, и с какой-то неприязнью о них говорили. В деревне жила одна из красивых «девушек», и вот один из молодых лейтенантов решил за ней «поухаживать», но когда он узнал, что она сожительствовала с гитлеровским офицером, сразу же бросил свое «ухаживание». Вскоре ее «забрал» СМЕРШ. Иногда нашу роту посещал комиссар. Он созывал нас для наставлений, причем иногда довольно глупых. Примерно: «Когда твою колонну бомбят, чтобы шоферы из кабин не выбегали, а продолжали путь или ожидали, когда кончится бомбежка». Но его наставления никто не выполнял, ибо каждый обладал инстинктом самосохранения. Причем, если разбомбят две-три машины, из них еще можно собрать одну, она будет в строю, а вот из двух-трех разбомбленных шоферов никого не соберешь и не воскресишь. Комиссар был высокого роста, рыжеватый, даже ресницы были рыжие, его никто не уважал за его глупые наставления. После я убедился в его непоследовательности. Зима прошла, и автоколонны одна за другой пошли в рейс. Вчера приехал шофер Тепляков и рассказал нам печальную историю. Его направили на склады, стоящие недалеко от первого эшелона в небольшом лесу. Он должен был отвезти на совещание в штаб армии двух начальников складов, майоров по званию. Он их вез, а на обратном пути они попали под обстрел немецкого «Мессершмитта». Майоры ехали в кузове, и когда увидели самолет, постучали в кабину для
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4