Публицистические статьи г. Гороховец 2022г.
2 ББК 84 (2Рос-Рус)6-4 Ю 52 Юницкий, В. А. Все это было, было…: публицистические статьи / В. А. Юницкий.– Гороховец: МБУК «СКЦ им. П.П. Булыгина», 2022. – 44 с.
3 Все это было, было… Таких памятливых старожилов, как Валентин Александрович Юницкий в Гороховце осталось раз, два и обчелся. - Именно два, я да Евграф Алексеев, — смеется Валентин Александрович. — Родился я в тысяча девятьсот затертом году. - Как так? - Да так, от времени затерся, — разыгрывает меня мой собеседник. В самом деле родился В.А. Юницкий в 1910 году, 89 лет человеку, а память — исключительная, энергии хоть отбавляй, интерес к жизни огромный. Происходит Валентин Александрович из очень почтенной семьи — учителя, священники и по материнской линии, и по отцовской. В селе Пестяки появился на свет маленький Валя Юницкий, четырехлетним привезли его в Гороховец, и стоит этот Гороховец 1914 года перед глазами Валентина Александровича как живой. С умилением вспоминает Валентин Александрович фонтаны, где всегда, день и ночь, текла чистейшая родниковая вода, мальчишки зажимали пальцем струю и брызгались. Где были фонтаны? Старожил загибает пальцы: «У школы третьей, у пятой, возле лестницы, возле универмага, у богадельни, возле рынка». По правой стороне улицы Благовещенской (Ленина) шел деревянный тротуар, а сама улица была вымощена булыжником. В субботу утром каждый хозяин подметал часть дороги возле своего дома, чисто было. Мальчишкой Валя Юницкий рос озорным, случалось, по садам за яблоками лазил. А яблоки в Гороховце были в ту пору отменные, почти все жители выписывали из Москвы присадки лучших сортов. Благочестивая бабушка Надежда Осиповна Беневоленская (могила ее возле храма Всех Святых) пыталась урезонить мальца, брала с собой в монастырь, когда там ожидали крестного хода с
4 Флорищевой пустыни. 25 километров несли верующие люди икону Пресвятой богородицы и устанавливали на праздник в Благовещенском соборе. Озорник Валя, который здоровьем крепким не отличался, не только прикладывался к иконе, но и подлезал под нее, «чтобы не болеть». В Благовещенском соборе, который еще не разорило и не охраняло государство, причащался весь класс гимназии, где учился Валентин Александрович, ходили туда прямо на уроках Закона Божьего. Церковная жизнь Валю не увлекла, но и общественная тоже. — Коммунистом позднее я не стал, — рассказывает В.А.Юницкий, — потому что не видел среди них людей чистых, все карьеристы да корыстолюбцы попадались. А комсомольцы по молодости мне нравились, и в кружок политграмоты я ходил, но уж больно собраний у них было много. Не охваченная комсомолом гороховецкая молодежь любила вечерами гулять по Набережной, на камешнике, что возле картонной фабрики, встречать пассажирские пароходы «Шторм», «Робеспьер», которые ходили от Вязников до пристани Дуденево. Билеты были дешевые, можно было и прокатиться по реке для удовольствия. Но большинство гороховчан везли на продажу в крупные города яблоки, вишню — вся палуба в корзинах. Местом отдыха молодежи была и роща, склон которой был чистым — весь город как на ладони. — Ванюшка Архангельский (погиб в 1941 году) брал гитару, мы садились на склон и пели песни, при этом совершенно трезвые были, вина почти не пили, на весь город был один пьяница Митя, — вспоминает В.А. Юницкий. — Изменились нравы здорово, втянулись люди в пьянку, слабохарактерные стали. Это оттого, что семейный уклад нарушился, нет в семьях старшего, нет подчиненных, послушных. Вот у нас старшим был дедушка, все звали его папаша, и слово его было законом.
5 А теперь в семьях каждый сам себе хозяин, хочет на все влиять, всеми командовать. Беды наши и оттого, что женщинам много в семье власти дали, а им властвовать нельзя, мужчина лучше мыслит. - Валентин Александрович, а что-нибудь в сегодняшней жизни напоминает вам прошлые годы? - Безработица. Я в 1929 году уехал из Гороховца и долго не мог вернуться, так как здесь работы не было. А еще после революции был случай: читаю библиотечную книжку, а там нецензурное слово, я дедушке и прочитал, а он хлоп мне по лбу, не мог поверить, что такое в книжке напечатано. Так вот теперь опять в книгах гнилые слова встречаются, точь-в-точь, как в 20-е годы. Н.ХАРУЗИНА. Харузина, Н. Прогулка по старому Гороховцу / Н. Харузина // Новая жизнь. - 1999.- №69-70.- С. 5.
6
7 Котельно-судостроительный завод 1926 год. Он знаменателен для меня в Гороховце тем, что весной было самое большое половодье. Клязьма так поднялась, что вода дошла до Благовещенской улицы, но дорогу, в то время булыжную, не залила. Жители улиц Оголёнок, Королевка, Сретенской и других ездили за продуктами в центр города на ботниках (долблёный из цельного дерева челнок). И ещё он знаменателен для меня тем, что я окончил школу второй ступени. Мне выдали очень красивое удостоверение об окончании школы, которое не явилось для меня путёвкой в жизнь. Как и теперь, спустя 70 лет, выпускают учеников средней школы, как птенцов, с неокрепшими крыльями. Мне нужна была специальность. Моя мать, понимая мое положение, обратилась к мастеру инструментального цеха котельно-судостроительного завода Ивану Давыдовичу Сергееву с просьбой устроить меня в цех, хотя бы учеником. Что он и сделал. Проходная была в правом переднем углу завода и представляла из себя помещение для табельщика и три прохода, по сторонам которых стояли табельные доски с жестяными номерами. Утром рабочие снимали свои номера, а вечером вешали их. Мой номер был в то время 911. К проходной шли двумя путями: вдоль берега Клязьмы по улице Оголёнок (теперь ул.Набережная). Котельщики, живущие в селах, ходили по высоким мосткам, начинавшимся от угла фруктового сада братьев Карликовых (теперь тут Универмаг райпотребсоюза). Мостки проходили вдоль речки Могиленки и предназначены были для ходьбы, когда река Клязьма весной разливалась. Контора котельно-судостроительного завода помещалась в двухэтажном бревенчатом доме, но занимала только верхний этаж, в нижнем находился склад заклепок и болтов. На втором этаже размещалась
8 бухгалтерия, технический отдел и кабинеты директоров. В то время было два директора: директор распорядительставленник Укома партии, в производстве ничего не понимающий, и технический директор — Михаил Иванович Шорин, на плечах которого лежала вся работа завода. Сейчас этот дом цел и в нем размещаются семьи рабочих завода. Как теперь, так и раньше, улица Набережная упиралась в ворота завода, но только они были деревянные. Рядом с воротами, внутри заводской территории, стояло одноэтажное небольшое бревенчатое здание — медпункт, вмещающий несколько небольших комнат. В них командовал бессмертный добродушный толстяк-фельдшер Василий Иванович Телятьев. Внутри завода, с правой стороны, недалеко от проходной, стояло дощатое высокое здание. Это был материальный склад, заведовал которым Володя Семенычев. Внутри по стенам были стеллажи. Несколько кладовщиков держали порядок на складе идеальный. Между прочим, Семенычев был шурином М.И. Шорину и был женат на одной из скромнейших девушек Гороховца — Наде Коротиной. Напротив склада, на другой стороне дороги, стояло, да и сейчас стоит, бревенчатое одноэтажное здание механического цеха. Цех имел токарные, сверловочные, строгальные, карусельный станки и много другого оборудования. В конце цеха было выделено пространство для тисков слесарей. Механиком завода был в то время финн — Туртинен, человек средних лет, очень энергичный в движениях. Он всегда ходил в инженерной фуражке с кантом, со значком молотка и разводного ключа. Из механического цеха шел коридор в небольшое бревенчатое одноэтажное здание — инструментальный цех, где делали инструмент, хранили его и выдавали рабочим на инструментальные жестяные марки. Вот в этом коридоре, по одну сторону отгороженный от прохода, стоял дизельный двигатель «Болиндер», от работы которого,
9 соединенного трансмиссией, крутились все станки механического цеха, да еще от динамо давали электроэнергию всему заводу. По другую сторону коридора был поставлен небольшой горн, где слесариинструментальщики закаливали инструмент. Каждое утро шар двигателя «Болиндер» накаляли паяльными лампами, чтобы, крутя маховик вручную, пустить его и дать движение механическому цеху. Мы, ученики инструментального цеха, часто в свободное время ходили в механический цех и наблюдали за опытными специалистами, восхищались их уверенной работой. Каждое утро из Выезда ходил на работу один из опытнейших токарей Семенов, уже тогда имевший приличную русую бороду. Смотрели на уверенную работу строгальщика Николая Голова, сверловщика Ивличева, а также на работу опытных слесарей братьев Горшковых и Федора Колчина. У станков в то время не было моторов, все они работали от ременной передачи, и у шорника Жунтяева было много работы по соединению ремней, но делал это он классно. От механического цеха дорога вела к крытому разметочному плацу, где разметчики переносили размеры с чертежей на листы железа, делали пометки предназначения листов для мастеров заготовительного цеха. От плаца была проведена узкоколейка с двумя вагонетками на ручной тяге. Вправо дорога вела к заготовительному цеху, который представлял из себя широкий навес, продуваемый всеми ветрами. Под навесом было помещено несколько дыропробивных прессов, большие ручные ножницы, вальцы, сверловочный станок. Там же имелась конторка-теплушка мастеров, где прессовщики и вальцовщики грелись, когда был приличный мороз с ветром. Все делалось вручную. В струбцину вкладывали лист железа, заворачивали ломиком винт, к струбцине привязывали два конца верёвки, и рабочие, шесть или
10 семь человек, переносили лист в нужное место волоком. Это была очень тяжёлая работа. Когда лист плохо волочился, под него подкладывали валики (трубы). Там, где нельзя протащить железо волоком, 6-8 человек несли его на плечах, надев ватные наплечники. Несмотря на такую трудоёмкую работу, завод под руководством М.И. Шорина за зиму выпускал 8-10 нефтеналивных или сухогрузных барж. Как только поднималась талая вода, баржи уже были на плаву и буксирный пароход «Львёнок», принадлежащий заводу, отводил их на Оку. После пароход переименовали в «Красный котельщик». Пройдя длинный и широкий навес заготовительного цеха, мы могли попасть в кузницу, которая представляла из себя длинный дощатый и высокий сарай, с двумя большими воротами. Там было четыре или пять кузнечных горнов и большой горн для деталей, которые требовали гибки. Если кузнечный горн обслуживали двое: кузнец и подручный, иногда на больших деталях были два подручных, то гибщиков было почти всегда четверо. Лист железа закладывался в большой горн, нагревался до белого цвета. Недалеко от горна выкапывалась в песке яма определённого профиля, по деревянному шаблону. Нагретый лист несли и укладывали в яму. Тут же бросали клещи и, схватив большие деревянные молотки на длинных ручках, били по листу, пока он не примет форму, согласно шаблону. Если форма сложная, лист приходилось нагревать несколько раз. Корма баржи имела полукруглую обтекаемую форму, следовательно, и листы надо было изгибать по форме кормы. В кузнечных горнах один конец крупной детали (примерно рулевого вала) для нагрева и ковки поддерживался цепью на блоке, ибо поддерживать его и поворачивать было очень трудно, но опытные кузнецы справлялись с этим. Один из потомственных кузнецов, работавший при Шорине, здравствует и поныне. Это Василий Васильевич Румянцев. До завода он работал
11 вместе со своим отцом в собственной кузнице, бывшей на съезде (сейчас это место напротив сельхозуправления). Там же были кузницы братьев Основых, лудильная мастерская Рудаковского и другие. Невдалеке от кузницы стояло небольшое деревянное здание плотницко-столярного цеха. Столяры готовили материал для палубной надстройки. Плотники всегда были у барж, они ставили леса для того, чтобы сборщики и клепальщики могли собирать баржи. Они были длиной около семидесяти метров, так как предназначались не только для речного плавания, но и для морского. Пройдя цех, можно было попасть в правую «лесопилку, на этом территория завода кончалась. Какова же была в то время технология изготовления барж? Надо сказать, что об электросварке тогда не имели никакого понятия. Клепка производилась вручную, никаких отбойных молотков не было, как и электродрелей. Сверловку листов производили на собранной барже при помощи скобы и трещетки, зачастую не спиральным сверлом, а двухлопастным, изготовленным в кузнице и закаленным в инструментальном цехе. Листы железа, заготовленные для нефтеналивных цистерн, перевозились на лошадях на станцию Гороховец. Все высокие места на берегу Клязьмы, не заливаемые талой водой, были застроены производственными зданиями, а низина около самого берега, от конторы завода до разметочного плаца, была занята под строительство барж. Эта долина и сейчас еще существует, но частично заросла деревьями, а частично используется, как свалка железа и других отходов. Строительство барж начиналось с выкладки клеток из полутораметровых ровных половинок стволов деревьев. Высота клеток была с таким расчетом, чтобы клепальщик и подручный, лежа на дощатых лежанках, могли достать клепальными молотками до горячей заклепки при клепке днища баржи. На клетки клали лист железа, закрепляли
12 болтами сборщики. Бригада клепальщиков состояла из четырех человек. Когда клепали в потай (днище баржи). Это значит, с наружной стороны отверстий было сверлом сделано углубление, в которое вгоняли горячий конец заклепки. Двое, клепальщик и подручный, били по заклепке клепальными молотками, а другой подручный держал поддержкой головку заклепки на другой стороне листа. Заклепки нагревались нагревальщиком в переносном горне. Нагревальщик стоял на одной ноге, другой качал воздух, разогревая заклепки до белого цвета. Работа требовала виртуозности, потому что нужно было постоянно выкидывать шлак и подсыпать уголь, а клепальщики требовали нагретых заклепок, ибо работа была сдельная. Когда был юркий нагревальщик, тогда дело шло ходом. И клепальщики, и подручный, лежа на стеллажах, работали в обязательном порядке в предохранительных очках, за этим следил мастер. Для того, чтобы головки заклепок были с обеих сторон соединенных листов — клепали, применяя обжимку. Обжимка — это небольшой кусочек стали, с одной стороны обработанный на токарном станке по форме головки заклепки с острыми краями и закаленный. Когда подавали горячую заклепку в отверстие, а подручный прижимал ее поддержкой к листу, бригадир направлял обжимку в клещах, другой подручный бил в это время кувалдой, расплющивая заклепку, которая принимала форму головки заклепки. После того, как баржи были готовы, часть котельщиков уходила в отпуск. Так как большая часть из них была крестьянами, имевшими свои наделы земли и свое хозяйство, им, в связи с наступлением весны, необходимо было вспахать и засеять свой надел, произвести посадку картофеля, потом подходил сенокос и так далее. Другие котельщики целое лето занимались сборкой и клепкой нефтеналивных цистерн в Москве, Баку, Рыбинске и других городах. На эту работу были заключены
13 контракты техническим директором Шориным, а материалы отправлены еще зимой. Почему я это знаю? Потому что нам, ученикам слесаря-инструментальщика, старший мастер Александр Матвеевич Валяев давал задание набрать по списку инструмент в ящики для отправки в вышеуказанные города. Котельщики с большой охотой ехали в командировки, так как платили командировочные, суточные, квартирные, дорожные и другие деньги, а еще то, что заработаешь по расценкам. Завод начинал свою работу с утренних гудков: за 10 минут — протяжный, начало работы — короткий. Спустя полчаса после гудков приезжал на работу технический директор М.И. Шорин. Это был высокого роста, лет около 50-ти, с небольшой вьющейся темно-русой бородкой мужчина. Он шел ровной походкой, отвечая кивком головы на приветствия рабочих. Он никогда не делал замечания рабочим, хотя и видел какие-либо недостатки, а всегда вызывал мастера и ровным голосом давал указания в устранении тех или иных непорядков. Таким я его видел и таким запомнил. Со старшим сыном его Донатом я учился в одном классе школы. Столовой в то время не было, и как только гудел гудок на обед, рабочие, живущие в городе, гурьбой бежали на обед в свои дома или квартиры. Только на минутку останавливались, когда на Набережной пилили доски продольной пилой на козлах или рубили сруб плотники из Пестяков. У пестяковских плотников был иной акцент в разговоре, чем у гороховецких жителей. Один из котельщиков кричал, чтобы услышали плотники: «Ваняго, не пили поперегот!» Другой ему вторил: «Так оно раскололось!» Третий: «Шей гвоздем!» На это, рассердившись, плотники отвечали зычным голосом: «Глухари, такая мать!» Ведь все котельщики, действительно, были глухими от каждодневного производственного шума.
14 А котельщики из деревень развязывали платок, в котором женой завернуто было около килограмма запеченного или вареного мяса, три яичка, бутылка молока и приличный кусок домашнего сытного черного хлеба — ведь у них было свое домашнее хозяйство. Вот так плотно они обедали на месте своей работы. По сути дела, отдела кадров в те времена не было. Принимал на работу и увольнял старший мастер завода Кашканов Тимофей. Этот плотный, широкоплечий, среднего роста мужчина знал всех рабочих завода, дисциплина в заводе держалась на нем. Каков бы ни был шум и гомон на заводе, зычный голос Кашканова слышен был издалека, если он кого-то наказывал за непорядки. Казалось бы, завод работал размеренно, чуть ли не производственная идилия, но нет: местное ГПУ и коммунистические руководители завода и города искали «врагов». Во враги зачислили и М.И. Шорина. А как же, ведь он был владельцем завода, следовательно, его нужно посадить в ГУЛАГ. Составили какое-то липовое дело, объявили суд. Но Михаил Иванович вызвал опытного адвоката из Москвы. Адвокат «заткнул за пояс» все необоснованные доводы прокурора и судьи, и на основании отсутствия улик суд закончился. Вскоре после этого Михаила Ивановича Шорина вызвали в Наркомат речного судостроения и назначили руководителем отдела, и вся семья переехала в Москву. В 1927-м или 28 году (я точно не помню), зарплату задерживали в течение двух месяцев. Когда собирались рабочие на собрание, я не знал, но в одно солнечное летнее утро мастер сборочного цеха, небольшого роста, с седеющей бородкой подходил к каждому станку и объявлял: «Бросай работу». Так была объявлена «итальянская» сидячая забастовка. Все местное начальство всполошилось. Позвонили во Владимир, и через три часа на двух иностранных легковых машинах были привезены деньги и на этом забастовка закончилась.
15 На следующий день зарплату выдали. Этот эпизод мне запомнился на всю жизнь. Жизнь шла вперед своим чередом. Станки постепенно переходили от трансмиссионного движения на электрическое, ставили моторы, а двигатель «Болиндер» не мог уже выдержать такую нагрузку. И вот там, где сейчас стоит пожарная часть, было выстроено машинное отделение под мощный американский двигатель. На сборку, установку и пуск был приглашен известный на весь город мастер «золотые руки» — Кирилл Демьянович Кондратенко. Они вместе с Александром Масленниковым пустили двигатель и были бессменными машинистами этой электростанции. Мы же со своим другом Женькой Одинцовым сдали пробу на 3-й разряд слесаряинструментальщика, получив справки о сокращении, поехали искать счастья, точнее работу, по просторам нашей Родины.
16 Безработный Удивляет меня, как легко некоторые наши депутаты, члены правительства, экономисты, журналисты говорят о безработице. Говорят, как о чём-то простом, словно не об отброшенных от жизни людях, а о туристах. Это, вероятно, потому, что не знают они безработицы, не знакомы с ней и сами в разряд безработных попасть не думают. Потому и решил я написать свои воспоминания, воспоминания бывшего безработного, чтобы люди поняли, что такое безработица. Выдержал я выпавшие на мою долю испытания только потому, что был молод, здоров, настойчив, а ещё потому, что был сравнительно грамотным. * * * В нашем небольшом, красивом, а в двадцатых годах ещё компактном городе, была одна единственная средняя школа, в то время называемая школой второй ступени. Благодаря очень - хорошим учителям, давала она приличное образование, неплохое воспитание. Но беда была в том, что не давала никакой специальности. Так что, получив аттестат, был я подобен птенцу, выпавшему из гнезда. Мать моя работала уборщицей в школе, получала тридцать рублей, а отец погиб на фронте. Перебиваясь, что называется с хлеба на
17 квас и безо всяких хлопот матери, пришлось мне поступить на котельно-судо-строительный завод учеником слесаряинструментальщика. Надеялся получать 11-15 рублей зарплаты. Вошёл я в рабочую семью, а так как мне было только 16 лет, то работал по шесть часов. Обедать ходил домой, как все городские рабочие. Столовой заводской не было и рабочие, жившие в деревнях, приносили с собой варёное мясо, молоко. У большинства деревенских рабочих были крепкие хозяйства и жили они хорошо. За наше обучение, учеников было четверо, никто из специалистов денег не получал, так что обучение было пущено на самотёк. Дисциплину в инструментальной мастерской держали два мастера И.Д. Сергеев и А.М. Валяев — оба отменные специалисты, но времени обучать нас у них не было. В обязанности наши входило выдавать в окошечко инструмент клепальщикам, сборщикам, гибщикам. Комплектовали, упаковывали в ящики инструменты для бригад, едущих в командировки, завод имел заказы в разных регионах страны. После двух с половиной лет обучения настал день, когда, казалось бы, мы должны были радоваться, мы получили специальность слесарей-инструментальщиков. Но вместе с тем получили и другую специальность — безработный. То есть, нас, с Женькой Одинцовым, просто сократили. В таком городе как наш, имевшем всего один завод и бумажную фабрику, приходилось долго чесать в затылке, прежде, чем какая-то работа подвернётся. Заимев «специальность» безработного, чувствовал я себя неуютно, особенно утром, надо бы вроде идти на работу, а некуда. Проболтавшись дома около месяца, я получил письмо от Женьки Одинцова, очень меня обрадовавшее. Он сообщал из Коврова, что его тётя Клава устроит нас на завод. Добрейшая тётя Клава встретила (меня приветливо,
18 но сказала, что устроить нас сразу двоих не может, ведь она была на заводе всего лишь медсестрой, жила в частном доме и занимала маленькую комнату). Шёл 1929 год, никаких паспортов тогда не было, и я предъявил для регистрации на Ковровской бирже труда справку с последнего и единственного места работы и профсоюзный билет. Однако, потолкавшись меж безработных, узнал, что не то что за месяц, но даже за полгода биржа труда не устроит меня на работу. У тёти Клавы тоже определить меня не получалось, а совесть не давала мне покоя — ведь мне-то тётя Клава — не родня, как Женьке, не обязана меня кормить на свою небольшую зарплату. И я сказал Женьке: «Уезжаю!» Женька понял и не возражал. Пошли мы на биржу труда, чтобы сняться с учёта, а там дали мне пособие — 13 рублей. Неплохо при моих-то ресурсах. На пособие я купил себе самую крепкую и дешёвую обувь, белые футбольные бутсы, складной нож с запором и маленькую сумку через плечо из просмалённого брезента. В неё я положил мыло, полотенце, тетрадь с карандашом и решил пуститься в дальнюю дорогу — искать работу. Москва, вот куда мне надо, туда все пути сходятся! В Москву, а там можно выбирать, в какую часть света ехать! Я взял билет до Владимира с намерением ехать в Москву «зайцем». Забрался на верхнюю багажную полку и в своём ватном пиджаке неимоверно потел, но упорно не хотел слезать вниз. В вагоне был полумрак и теплилась надежда, что доеду, не высадят. Я слышал, как поезд подъехал к Владимиру, долго стоял, было уже два звонка, вот-вот и третий будет — отходной. Но перед третьим звонком кондукторша вдруг увидела мои белые бутсы, ноги были длиннее полки. — Эй, белые башмаки, куда вы едете? — закричала она. Пришлось сказать. Тогда она закричала: «Слезайте скорее, сейчас будет третий звонок. Чуть не
19 полчаса поезд стоит во Владимире, вы разлеглись и спите. А ну, марш!». Прокляв свои белые бутсы, я покинул поезд, проезд «зайцем» не удался. Пришлось на вокзале досыпать ночь, сидя на скамье. Я сладко спал, не беспокоясь о багаже, которого не было, как вдруг почувствовал щелчок по носу. Открыл глаза и увидел, передо мной стоит мой гороховецкий друг Ванюшка Архангельский, он был студентом Муромского лесного техникума. Сел он со мной рядом и рассказал, как ехал он на том же самом поезде, что и я, от Гороховца до Владимира, перепрыгивая с одной подножки на другую. Кондуктор всё время за ним гонялся, переходил из вагона в вагон и вот поезд разошёлся так, что держаться на подножке было уже невозможно, пришлось сдаться. —Так вот, — говорит Ванюшка, — еду я в Москву, посмотреть столицу и купить себе кепку, а денег на билет нет, потому и еду «зайцем». — Значит, — говорю я ему, — мы с тобой попутчики и поедем вместе на одном экспрессе. А наш экспресс возит уголь в лес. А сейчас пойдём найдём лужайку и закусим, чем бог послал, а после будем думать, как продолжать нам путь. После ночи, проведённой на мрачном вокзале, вылезли мы на согретый солнышком бугорок и съели провизию, подаренную тётей Клавой, а Ванюшкин припас — буханку чёрного хлеба, решили отложить на чёрный день. Выбрали мы «экспресс», который вез уголь, лес и на тормозных площадках доехали до Москвы. Но и с этого «экспресса» нас гоняли кондукторы. С вокзала направились в город и хоть наступала ночь, о гостинице не было и помыслов. Что там делать без денег. Но, проходя по улице Пирогова, мы остановились у церковной ограды, прикинули, что перелезть через неё ничего не стоит и перелезли. Устроились на крыше церковного подвала, хоть и под открытым небом, но приличная «гостиница».
20 Прижавшись друг к другу, мы крепко спали, а под утро, когда пригрело солнце, уснули ещё крепче, так что даже не слышали, как сторож вышел из подвальной сторожки. Человек он был учтивый и мирно предложил нам: «Ребята, вставайте, скоро начинается служба, я вам открою ворота из ограды». Здесь мы с Ванюшкой наскоро попрощались, причем подсчитав предстоящие расходы на кепку и хлеб, излишки денег он отдал мне. Ну, а я остался один. В Москве был впервые и она пугала меня своим шумом, на работу здесь устраиваться не хотелось, решил ехать дальше. Побоялся, что сгонят с любого «экспресса», купил билет до Серпухова. Ехал легально и чувствовал себя королём положения, даже смотрел в окно. А вот когда пересел на поезд до Тулы, мне уже не пришлось смотреть в окно, а пришлось ёрзать на своём сиденье, в тревоге ожидая контролёров. Самое страшное, если высадят на полустанке, потом попробуй, прыгни на товарняк, если они очень редко там останавливаются. Но до Тулы я доехал благополучно, а к голоду привык. В городах из «пистончика», маленького карманчика брюк, доставал мелкие монеты, покупал булочки и ел. Булочки были большие, посыпанные сахаром, пахли сдобой, заморить червячка вполне можно было. Тула показалась мне городом неприветливым, да по сути дела безработных нигде не привечали. Вскочив на первый же товарняк, доехал до Орла. В Орле прошёл дождь, была грязища, и я, продолжив путь на своём товарняке, прибыл в Курск. Начинало уже темнеть, нужно было искать «гостиницу», чтобы переночевать. Выбрал городской парк, и как потом убедился, это самое благоприятное место для ночлега бродяг. Пристроился на самом высоком месте, на пустой скамье, ватный пиджак под себя, вместо подушки — кепка. Начал было засыпать, но трели cоловьёв разносились из каждого куста, тут я и понял, что выражение «курские соловьи» — не пустые слова.
21 Цирковым артистом стать не мечтал, но нужда научила меня ловко хвататься на ходу за стояки и скобы тормозных площадок проносившихся мимо товарных поездов. Так и продолжал свой путь, не зная, когда он кончится. Приехав в Харьков, вдруг вспомнил, что давно не ел горячего, пошёл искать столовую. Остановился у здания с колоннами с названием «Идальня». Люди входили и выходили, спросил одну из женщин, где бы поесть. Женщина как-то странно посмотрела на меня и сказала: «Так вот же вы и стоите на крыльце столовой, а спрашиваете». Поел и отправился в обком профсоюза металлистов. Показали, в какой кабинет войти, там сидел немолодой мужчина, к которому я обратился: «Как мне устроиться на работу?» Он покачал головой из стороны в сторону и ответил: «Невозможно». Тогда я сказал: «На что же мне жить, у меня нет ни копейки денег». Он вынул из стола ведомость, сделал отметку в моём профсоюзном билете и выдал мне пять рублей с советом не задерживаться в Харькове, а попытаться найти работу в другом городе. Так Харьков «выплеснул» меня в русло дальнейшей дороги. Колеся по Донбассу, сидя на площадках товарняков, я видел пробегавшие по обе стороны терриконы породы, башни подъемников шахт с крутящимися вверху колёсами. Но не всегда дорога была безопасной. Однажды товарняк, на который мне нужно вскочить, шёл тихо, но тормозных площадок всё не было. Ждать уже нельзя, поезд набирает ход и тогда я вскочил на конусный стакан буфера, кое-как уселся на нём. Но поезд пошёл быстрее, тарелка буфера, за которую я держался, освободилась и стала крутиться. Я начал падать на бок, чувствуя, что будет мне, если упаду вниз головой, долго ногами за стакан буфера не удержаться. На моё счастье на другом буфере стоял крепкий парень, мой случайный попутчик. Он схватил меня за воротник пиджака и помог встать на буфер. Доехал я с ним до узловой станции и простился. Ко всему стал относиться как-то хладнокровно, понимал, что
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4