18 но сказала, что устроить нас сразу двоих не может, ведь она была на заводе всего лишь медсестрой, жила в частном доме и занимала маленькую комнату). Шёл 1929 год, никаких паспортов тогда не было, и я предъявил для регистрации на Ковровской бирже труда справку с последнего и единственного места работы и профсоюзный билет. Однако, потолкавшись меж безработных, узнал, что не то что за месяц, но даже за полгода биржа труда не устроит меня на работу. У тёти Клавы тоже определить меня не получалось, а совесть не давала мне покоя — ведь мне-то тётя Клава — не родня, как Женьке, не обязана меня кормить на свою небольшую зарплату. И я сказал Женьке: «Уезжаю!» Женька понял и не возражал. Пошли мы на биржу труда, чтобы сняться с учёта, а там дали мне пособие — 13 рублей. Неплохо при моих-то ресурсах. На пособие я купил себе самую крепкую и дешёвую обувь, белые футбольные бутсы, складной нож с запором и маленькую сумку через плечо из просмалённого брезента. В неё я положил мыло, полотенце, тетрадь с карандашом и решил пуститься в дальнюю дорогу — искать работу. Москва, вот куда мне надо, туда все пути сходятся! В Москву, а там можно выбирать, в какую часть света ехать! Я взял билет до Владимира с намерением ехать в Москву «зайцем». Забрался на верхнюю багажную полку и в своём ватном пиджаке неимоверно потел, но упорно не хотел слезать вниз. В вагоне был полумрак и теплилась надежда, что доеду, не высадят. Я слышал, как поезд подъехал к Владимиру, долго стоял, было уже два звонка, вот-вот и третий будет — отходной. Но перед третьим звонком кондукторша вдруг увидела мои белые бутсы, ноги были длиннее полки. — Эй, белые башмаки, куда вы едете? — закричала она. Пришлось сказать. Тогда она закричала: «Слезайте скорее, сейчас будет третий звонок. Чуть не
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4