С в я т о с л а в ПАВЛОВ стихотворения и поэмы Владимир «Золотые ворота» 1995
БЩ '8ГР21 П 121 УДК 82-1 Составитель Николай Лалакин Павлов С. Ф. П 12 Поэзия: Стихотворения и поэмы. — Владимир: Золотые ворота, 1995 — 92 с. (Серия «Владимирские писатели») ISBN 5—8257—0058—7 Четвертый поэтический сборник Святослава Павлова — это трагическая и трепетная исповедь человека, опаленного войной, на долю которого выпали все тяготы солдатской жизни: бои, смертельные ранения, борьба за жизнь в госпитальных палатах. Эта книга о победе духа над болью и смертью написана в лучших традициях русской поэзии. Кроме широко известных произведений в сборник вошли не публиковавшиеся ранее стихи и поэмы. ББК 84 Р2 47020! 0202—003 В60/03/ — 95 без объявл. © Павлов Святослав Федорович, 1995 © Издательство «Золотые ворота», составление, оформление, 1995 © Васильева Т., вступительная статья, 1995
С ПОЛЯ БОЯ —к жизни Темным осенним вечером 1943 г. к Владимиру подъезжал молодой солдат с костылями, в окровавленных обмотках на Ногах после ампутации стоп. Заканчивалось мучительное, бесконечное возвращение из сибирского госпиталя. Вот они, огни родного города, где-то там домик под рябиной, церковки на горе, мама — после девяти месяцев эвакогоспиталя не верилось... Посмотрев на обмотки, служащие вокзала хотели уложить его спать в комнате для инвалидов до утра, но мог ли солдат уснуть в двух шагах от родного дома? И он пошел. На костылях по деревянной лестнице вверх к Дмитриевскому собору, в полкой темноте, не замечая боли. Около его дома мост через Лыбедь оказался разобранным. Пройти по двум бревнам казалось невозможным. Солдат сел и заплакал второй раз За войну. Затем в порыве отчаяния он перебросил костыли через речку и осторожно пополз, каждую минуту рискуя свалиться в трехметровую глубину. Вот и дом. Стук в парадное крыльцо. Не открывают. Ни писем, ни вестей от него' уж гоД... Снова стук. И — крик за дверью: — Это Слава приехал! Дверь наотмашь. Вернулся солдат Домой! А было солдату — Святославу Павлову —- девятнадцать лет. Сейчас, спустя пятьдесят лет после войны, читая стихи Святослава Федоровича Павлова, нам кажется, что все это было вчера, и с тобой: мы слышим чистый, живой голос и ощущаем, что трагедия военного поколения свежа, что все, что видел и пережил поэт — будто пережил ты сам: столь подлинен и правдив его стих. Эту способность пробудить в читателе те же чувства, ощущения, что испытал поэт, вызвать ощущения, будто это было с тобой и про тебя написано, Анна Ахматова считала признаком подлинного таланта. Она называла это качество «точностью» и поясняла, что для этого важно, «чтобы каждое слово в строке стойло на своем месте, как будто оно там уже тысячу лет стоит, но читатель !* 3
слышит его вообще в первый раз1 в жизни. Это очень трудный путь. Но когда это удается, люди говорят: «Это про меня»...» «Военной теме не изменю, погибших солдат не забуду»... Эта тема стала основной в творчестве владимирского поэта. Можно сказать, что поэтом Святослава Павлова сделала война, хотя стихи он начал писать еще в отрочестве. Родился С. Ф. Павлов в 1924 г., и все детство его связано с г. Владимиром. Он много читал, увлекался рисованием и поэзией. Это увлечение разделяли два его друга — Боря Соловов и Володя Соколов. В сорок первом три друга стали курсантами Владимирского пехотного училища. Как все парни тогда, рвались на фронт. Павлова, еще не окончившего училища, забрали на форнт первым из них — солдатом 128-го Гвардейского стрелкового полка 44-й Гвардейской краснознаменной стрелковой дивизии. Борис и Владимир попали на фронт через год —- уже лейтенантами. Бориса разорвало в клочья во время наступления в одном из первых боев: упала под ноги мина. Стихи «Я видел раз конец дороги, что жизнью издавна зовут» навеяны его смертью. Владимир остался в живых, но покалеченным после ранения в бою: одна нога короче другой. А из взвода курсантов, с которыми ушел на фронт Павлов, из 46 парней, остался в живых он один... В то время, когда молодые лейтенанты, окончившие пехотное училище, лишь отправлялись на фронт, для Святослава Павлова уже начался другой, «тихий фронт»: борьба за жизнь в госпитальных палатах. — Зимой сорок второго года в бою под Богучаровом несколько немецких осколков прошили тело солдата и свалили его в снег. Ранения в легкое, позвоночник, в руку. Настоящим подвигом было возвращение с поля боя по заваленным трупами позициям — ползком два километра с отмороженными стопами, после десятичасового обморока — к своим. И подвигом духа стала вся его последующая жизнь. «Смертные» палаты, гангрена, ампутация, шесть месяцев лёжа, госпитали, повторная ампутация ноги — больницы в течение пятнадцати лет. Об этом подвиге подробно рассказал в своей книге «Память благовеста» его друг, писатель Николай Ла- лакин. О первых попытках творчества читаем в этой книге: «Чтобы отвлечь себя от мучений и невыносимых бессонниц уже заметно поседевший парень начал сочинять стихи и рисовать. Не все ему давалось сразу. Но работа уже приносила ему удовлетворение, и начал проясняться смысл дальнейшей жизни. Творчество стало для 4
Святослава Федоровича тем средством, которое исцеляло его от физических недугов, укрепляло веру в себя, в свои силы и возможности, давало надежду вновь почувствовать полноту жизни». Сам поэт так вспоминает об этом: «Да, творчество только и помогало. Электричества не было — лишь лампочка «гасик». Книги из дома, а было их много, ценных, старинных, растащили: мол, погиб человек. Не хватало книг, не хватало знаний. Старался все изучить и понять сам! Ночью читал, писал, рисовал на фанере маслом. Дед однажды и говорит: давай попробуем на базаре продавать — две картины и продал. Стали приходить люди, менять их на сахар, на хлеб». Из кошмарного кровавого месива сороковых, из замкнутых стен госпиталей со стонами, смертями, после отчаяния, нежелания видеть людей — Павлов вышел в другой мир, и перед ним раскрылся необъятный горизонт; несмотря на несвободу тела явилась ничем, уже непобедимая свобода внутренняя. Это гордое, жадное павловское — «понять и изучить все самому» — сделало его жизнь насыщенной и незаурядной. Изучил ювелирное дело (дядя был ювелиром), стал одним из лучших мастеров в городе. Едва восстановив здоровье, в пятьдесят первом году начал участвовать в любительских спектаклях. В то время в Доме офицеров ставили комедии Гоголя, Островского, пьесы военных драматургов. В 1954 г. закончил с отличием художественную студию при Доме народного творчества — ту студию, которая дала начало известной теперь во всей стране школе владимирского пейзажа. Заново собрал библиотеку, создал фонотеку с уникальными магнитофонными записями. В конце пятидесятых годов организовал джазовый ансамбль из семи человек. Сам играл на мандолине и пел. Сейчас таких исполнитлей называют бардами. Имея особый ритмический слух, Святослав Павлов сам сочинял музыку. Мало кто знал, что многие песни, которые исполнял этот коллектив, написаны на стихи забытого поэта начала века Виктора Гофмана. Этого поэта Святослав Федорович называет своим поэтическим «отцом». Сборник его стихов «Искус» еще до войны попался в руки и поразил лиризмом и простотой. Начавший уже позже писать стихи, Павлов был очарован особой гофмановской мелодической интонацией, о которой еще в начале века критики Ю. Айхен- вальд и Г. Чулков писали как о явлении, повлиявшем на стилистику И. Северянина. Позже, после ранения, вчитываясь в стихи из сборников Гофмана «Книга вступлений» и «Искус», Святослав Федорович искал свой собственный поэтический язык. Поиск своего языка — это кропотливый, невидимый труд.
Лишь много читая, напряженно изучая теорию стиха, теорию литературы, образцы русской поэтической традиции, даже труды выдающихся лингвистов о поэтике (например, академика В. В. Виноградова), Святослав Федорович нашел то, что искал — ту поэтическую форму, которая соответствовала пережитому, тому внутреннему ощущению мира, которое свойственно этому человеку. Он изучал стихи Семена Гудзенко, записные книжки Эффенди Калиева: творчество этих писателей-фронтовиков казалось близким ему. О стиле С. Ф. Павлова точно высказался в предисловии к его последнему сборнику стихотворений поэт Юрий Синицын: «Определенный аскетизм стиля, нарочитая подчас корявость его, мужественная сдержанность эмоций ассоциируются с тяжким солдатским подвигом, о котором повествует автор». 10. Синицын отмечает, что С. Ф. Павлов старается избегать красивых и возвышенных слов, звонких фраз и парадных сцен», что рисует войну «скупо, без аффектации», «рисунок его стиха графичен, палитра красок приглушена и со- знат ельно обеднена». Так как С. Ф. Павлов изучал средства языковой выразительности. целесообразно остановиться на особенностях его стиля. Поэтическая точность — признак стиля Павлова. Да, мы не найдем обилия образных слов в его стихах. Нейтральные межстилевые, без особой окраски слова, простая будничная интонация — основа материала, из которого сделаны его стихи. Они создают ощущение простоты повествования, прямой порядок слов подчеркивает и усиливает эту простоту: Предвестник смерти ворон, каркая, Его нашел среди берез. Боец очнулся, кровью харкая, Увидел солнце и пополз. Для стиля С. Ф. Павлова характерны короткие, чаще простые предложения: Старшина обедом наспех кормит. Сам, как мы, небрит и весь промок. Справа пень задрал кривые корни, У воронки — парочка сорок. Нередки слова разговорные, просторечные, такие, как — «харкая», «пень задрал корни», «ноги ступают худо» и т. д. Но, как утверждал известный лингвист А. М. Пешковский, «дело не в одних Образных выражениях, а в неизбежной образности каждого слова» в литературном произведении. Эта простота лишь кажущаяся. Сам Павлов признается, что порой испробует до трехсот приемов, пре6
жде чем написать стихотворение. Несмотря на то, что большинство слов являются безобразными, не отягощенными смысловыми приращениями, стихи наполнены волнующими образами. Это создается тщательной подобранностью предметных деталей и всем ритмическим строем изложения. Кажется, автор порой просто перечисляет то, что видит и слышит: «хлюпанье, бульканье, пузыренье, вязкость жижи, туман болотный», «первый иней на травах» в траншеях, упавшего человека в обмотках, напряженную тишину перед обстрелом, белый цвет палат и красный от крови наст. Но на фоне этой обыденной, даже, казалось бы, банальной простоты еще ярче звучат образные средства: метафоры, сравнения, олицетворения, которые дают возможность увидеть другой лик автора — нежный, тонкий, лирический. Вот некоторые из них: «утихла пальба на окраине дня, на облачном парашюте спуститься отважилось солнце», «луна жасмином пахла на рассвете, июль встречал случайный соловей»; солдат — «живучий, как воздетый к небу клейкий лист», «звезды мотыльками слетаются». Самое поразительное сравнение: «как крыльями, машу я костылями, как птица, что взлететь уже не может». Но все-таки в художественной организации текстов главную роль играют не тропы, не образные слова, а лексико-синтаксичес- кая организация: повторы и параллелизмы, часто в виде антонимических конструкций или в виде рядов противопоставлений и сопоставлений: «забыв о белоснежной простыне, уснул на белизне простынной снега», «сладко на душе, хоть в мире горько», «чем реже перед пулей пригибались, тем чаще пуля миновала нас» и ряд других. На подобных контрастных сопоставлениях порой строятся целые стихотворения, и в их числе одно из лучших — «Три цвета». Возникновению образов способствуют и звуковые сочетания созвучных слогов, морфем, это очень красивый прием: «И голос нанизан на нить тишины», «натянута нить меж былинок войны», «прибой, беря барьер гранитный», «волны сгладят складки одеяла». Эти звуковые переливы формируют эффект эмоционального воздействия на читателя. Ряды однородных членов с повторяющимися союзами или одними и теми же лексическими единицами часто образуют характерный ритмический рисунок, например: «припомнилось опять: от к зови красный наст, и гарь, и пламя ран и горя черного». Разнообразие приемов свидетельствует о поэтическом мастерстве С. Ф. Павлова. Его голос, его язык не теряются в хоре поэ- тов-фронтовиков. Не имеет значения, что у С. Ф. Павлова вышло 7
немного поэтических сборников (настоящая книга — четвертая), хотя большие подборки его стихов входили в коллективные сборники. Важно не то, сколько написал поэт, важнее — как написал, о чем. А С. Ф. Павлов создал такие стихи, которые нельзя читать равнодушно. Сам, испытав очищение страданием, Святослав Федорович сумел донести до читателя это состояние «катарсиса». На мой взгляд, никто еще в русской поэзии XX века с такой силой не описал возвращение с поля боя к полнокровной жизни, как Святослав Павлов. Татьяна ВАСИЛЬЕВА, кандидат филологических наук
СТИХОТВОРЕНИЯ * * * Нас провожал училищный оркестр, Перед отправкой в путь играя марши. Прощаясь с теплотой родимых мест И с юностью, — мы становились старше. Стемнело быстро. Но никто не спал. Не отправляли долго. Напряженно Замасленные ребра черных шпал Держали груз заполненных вагонов. Солдаты в наступившей темноте Курили, балагурили, молчали И три часа томительные те У двери иль на лавках коротали. Дозорные ночей — прожектора Беззвездное ощупывали небо. А кто-то пошутил: «Ну, что ж, пора С крупой махры сжевать нам крошки хлеба». Не осознав, какие ждут дела, Братва, свисток отправки узнавая, Ликующе на нары поползла, Нестроганые доски обживая. 9
* * * Поля, перелески, клубы облаков. Мелькают столбы телеграфные. Вагон добровольцев, за ним — штрафников, — Бегут в эшелоне, как равные. Военным из тыла — единый маршрут: Фронт и передняя линия. Там травы замедленно тлеют, как трут,* Там — темное небо, не синее. Там самое пекло. Воронок не счесть. Штыки будут в схватках затуплены. На равных там будут проступки и честь Горячею кровью искуплены. * Трут — ветошь, обращенная в тлен при пережигании в закрытом сосуде, не давая сгореть в пепел. — В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. — М., 1994. — Т. 4. — С. 856. 10
* * * Нет, снег на фронте белый —- редко: Он часто черен или ржав. Его видал, ползя в разведку, Солдат, щекой к нему припав, — Кто в злой мороз лежал в окопах, О ствол горячий пальцы грел, . Кто юность на войне ухлопал, Но и врага не пожалел. Кто губы жег, куря махорку, Хранил кресало и кремень, Грыз наста ледяную корку В полях, вдали от деревень. Кто над товарищем убитым Ронял слезы тяжелой ртуть, Кто не был славою забытым, Кому звезда сошла на грудь. Кто сединой покрылся рано, Кто видел смерть, кто слышал стон, Кто лично знал, как ноют раны Ночами, выкравшими сон. Верна ты, память фронтовая... Не позабыть и мне вовек, Что ржавым, черным он бывает, Такой родной нам белый снег.
* * * Рассветы начинаются с бомбежки. Со стоном отползают в ночи дни. У хат, в которых выбиты окошки, Ни суеты людской, ни беготни. В черешневых садах, зимой раздетых, Окопы круглые, как бочки, а из них — Глаз пулемета. Родина,везде ты Увидишь тут товарищей моих. Налеты ежечасны. Беспрестанен Разрывов грохот. Гул и вой возрос. И мы не на земле, — как на вулкане. Огонь нас обжигает и мороз. Они летят, литые бомбы вражьи, И кажется, что каждая — в тебя. Тяжел и черен взрывчатый багаж их, Уносит в вечность молодых ребят. Гашетку пулемета давит палец. Сосредоточен на прицеле глаз. Эх, только бы на очередь попались, В тот миг, когда пикируют на нас! На бомбу смотришь, сам застыл, как камень. О, если б бомбы я умел ловить, — Унес бы их озябшими руками От тех ребят, что так хотели жить! 12
* * * Гремел обстрел, воронки рыл, В огне казалось временами: Земли магнитный полюс был Не где-то там, а здесь -— под нами. Земля притягивала грудь С огромной силой. И казалось, Что кровь, тяжелая, как ртуть, С трудом по жилам продвигалась. Казалось, свет дневной погас И на спасенье шансов мало. Глаза и губы сотни раз Горячим ветром обжигало. В сплошном чаду спирало дух, Мы вздох с огнем чередовали. Отчизна! Выстоять в аду — Обет тебе вчера давали, А нынче выдержали шквал, Сердцами и судьбою слитны. Нас голос жизни поднимал В атаку с пяди той — магнитной. 13
* * * Лют мороз. До костей пробирает. Прерван сон. Я несу караул. Плоховато шинель согревает. Скверный, северный ветер подул. Звезды в дымке, луна в ореоле, А на избах — снежный тулуп. Стужа бревна со злобой колет Так, что треск сотрясает сруб. Вдох до спазма, а выдох —-дымом.. Ветер режет щеку, как нож. Ворс шинели поднялся дыбом. Все тепло мое вытрясла дрожь. Поглядишь на друзей в окошко — Спят вповалку, ежась во сне, За обмотку втиснута ложка, Фляга и патронташ — на ремне. Пусть ребятам спится спокойно, Пусть им снятся сады в цвету, Пусть на время забыты войны, — Мне их помнить. Я на посту! 14
* * * Напряженная тишина, Как закрученная пружина, Вот-вот лопнуть должна, Чтоб сорваться, завыть, разметать. Напряженная тишина Фронт со всех сторон окружила. Осторожно, слегка Стало где-то вверху рассветать. Ощутительнее роса На винтовочный ствол оседает. От окурка тепло, Горьким дымом согрело ладонь. Расстилающийся туман Темноту постепенно съедает. Вот рванул тишину Ранний, первый обстрела огонь. Фронтовая заря: Гнев огня, как рассвет, нарастает. Недолет, перелет... За ударом удар все грозней! Огневую позицию Взрывы черные рвут и взметают. Вот уже первый стон Проползает ущельем траншей. 15
* * * Глазурью красной кровь заиндевелая. Ресницы, брови, волосы — все в инее. Куда ни глянь — лежит равнина белая, Куда ни глянь — простерлось небо синее. Воронки тут и там чернеют пятнами, И тишина стоит такая страшная Над трупами, в снега глубоко вмятыми, — Страшней, чем бой, страшней, чем рукопашная. Взглянуть — и то немало нужно мужества На тех, кто пал, чьи лица в смертном инее. Сдавило горло, будто ворот уже стал. Темнеет белый снег и небо синее. 16
* * * Молчанье ночное стремительно треснуло. Нас косят осколки безумной косою. И даже глоток малый воздуха пресного Насыщен стал горечью, пылью, и солью. Я падаю ниц, а земля так упружиста. Я замер. Лежу. А разрывы все чаще. А смерть в темноте завывает и кружится. Не пульс на виске — молоточек стучащий. Фунт лиха с лихвою судьба нам отвесила. Неси-ка, а он тяжелее, не легче. Не раз попадали в кровавое месиво: Погибнут одни, а других покалечит. При каждом обстреле надежда изменчива. Но мы привыкаем к потерям и стонам. Не надо солдатских страданий развенчивать. Как Родину, их не забыть ни за что нам! 2 С. Павлов
* # * Куря махру из рукава шинели, Когда взбешенный снег метал и рвал, Мы на ветру пронзительном синели, Но от простуд никто не умирал. В боях, где трассы пуль пересекались, Сама собой примета родилась: Чем реже перед пулей пригибались, Тем чаще пуля миновала нас. 18
* * * Бой прекратился. Затишье зловеще. Воздух остыл, недвижим. И ощутимо молчание резче Ухом оглохшим моим. Тяжко смотреть. Всюду техники хаос. Снег вперемешку с землей. Ровного места на поле осталось — Только клочок подо мной. Вижу: поодаль ползет еле-еле Раненый наш замполит. Всюду раскиданы люди в шинелях. Что-то горит и коптит. Руки, скребущие россыпи снега. Рядом — другие вразброс. Солнце кровавое катится с неба, Как колесо под откос. Свежая кровь на морозе дымится. Слышится сдавленный стон. Что это? Снится мне или не снится? Лучше бы был это — сон! 19
* * * Солдат повалился, не измени Вращения земли кругового. Горячая пуля искала меня — Впотьмах подсекла другого. Табак не докурен, покинут ночлег, Не допита порция водки... Погиб человек, отходил человек, Обутый каптеркой в обмотки. Но остывающий пулемет Рука подняла — другая, И палец вновь на гашетку жмет, Оружию жить помогая. ...Век не прикрыв, убитые спят, А в черных глазницах у нас От горькой, нещедрой слезы шипят Горячие уголья глаз. 20
* * * Бесчувственная, Острая и быстрая, Вобрав толчка порохового силу, Она сквозь дым, Свистя, неслась. Как искрою, Прожгла шинель И сердце погасила. Ей — пуле — Все равно: Стар или юн. Единый миг — И человека нету. Свершают пули Миссию свою: Костьми солдат Усеивать планету. Сраженный парень Перестал дышать. Не слышит больше Грохота и гула... Ах!.. Если бы у пуль Была душа — Солдата эта пуля Обогнула б! 21
* * * Смерть хищно глянула в лицо. Вслух произнес боец: «Коль погибать в конце концов, То и тебе конец». И он пополз навстречу ей, Секундой дорожа, Сдавив гранаты сталь сильней И крепче зубы сжав. Не ощущал, не замечал Ран и царапин рук. А танк, рыча и грохоча, Вынюхивал вокруг. Бойца почуял, увидал, Рванулся, озверев. Но в рост перед махиной встал Внезапно человек. Он, уцелев в огне атак, Напружил силы все... Ударил взрыв!... И грузно танк, Дымя броней, осел. А на краю земли, вдали, Ложились по виткам На рану свежую зари Бинтами облака.
* * * Предвестник смерти — ворон, каркая,. Его нашел среди берез. Боец очнулся, кровью харкая, Увидел солнце и пополз. Рождался день. Заря горячая Глаза бойцу до боли жгла. Он жмурил их. Жизнь, не сворачивая, Вела по компасу тепла, Тащила тело стопудовое По острым сучьям и корням, И капала роса багровая, И растекалась по листам Травы, примятой грудью воина... Он смерти полз наперекор. А сердце билось с перебоями, Как перегруженный мотор. Но пел сверчок, Лягушка прыгала, И лес шумел со всех сторон... Жизнь Побеждала, — К солнцу двигала И отгоняла Сон и стон. 23
С утра у трав особый запах, Нежнейше-тонкий аромат... Но синий воздух сдавлен в залпах, Истерзан взрывами гранат, Снарядами изорван в клочья И минами рассеян в пыль. Недаром было тихо ночью, Плыл над землею полный штиль. Сплетались мотыльками звезды На яркий огонек луны. За бруствером клочок бересты, Казалось, пел от белизны... Как светлячок, в траве светился Конец граненого штыка... Но фронт проснулся. Раскрошился Мир тишины вокруг стрелка.
Шлепались осколки и шипели В мутно-желтых лужах дождевых. В глиноземе каски и шинели У друзей веселых, боевых. Да и сам я выгляжу не чище, Но пока судьбу благодарю. Смерть меня по белу свету ищет, — Я ж сижу в окопе и курю. Дождевые, дымовые тучи Под лучами солнца расплылись. Радостно, что такой живучий — Как воздетый к солнцу клейкий лист. И, возможно, от дымка махорки Так легко, и не страшит обстрел. Сладко на душе, хоть в мире горько, — Будто сердцем землю отогрел. Старшина обедом наспех кормит. Сам, как мы, небрит и весь промок. Справа пень задрал кривые корни, У воронки — парочка сорок. Рядышком — кустов каких-то заросль Зеленью листвы ласкает глаз. А минутой раньше всем казалось: Не спасет ничто в окопах нас.
* * * Хлюпанье, бульканье, пузыренье, Вязкость жижи, туман болотный... Обманывает утомленное зрение, — Сказывается желудок голодный. Стволы деревьев становятся толще. Черная топь за спиною осталась. Твердая почва... Но сил нет больше. В измотанном теле сонливая вялость. Воздух промозглый застыл без движенья. Потертые ноги ступают худо. Мешка вещевого к земле притяженье, И вес автомата дошел до полпуда. В местах незнакомых, в местах угрюмых, Пусть вооружен — одному жутковато. А ночь находит, сгущая сумрак, И окружает привал солдата. Но надо к своим продираться ночью, Забыв усталость, мозолей жженье. . Идти вслепую, идти на ощупь, Выкарабкиваться из окруженья. -26
* * * Утихла пальба на окраине дня. На облачном парашюте спуститься Отважилось солнце, и вот для меня Запела в кустах неизвестная птица. Еще не успели остынуть стволы, И рваной земли не обветрились комья, — А птица поет, не ища похвалы, Выводит мотив этот, с детства знакомый. Поистине чудом от смерти спаслась. Такая вот маленькая, а не оглохла. Мне видится счастье певуньиных глаз, Хоть птица сама различается плохо. А голос нанизан на нить тишины, И сердце мое то замрет, то забьется, — Натянута нить меж былинок войны: Случайность — и песня, как жизнь, оборвется. 27
* # & Первый иней на травах — Будто соль проступила. В октябре переправа Хоть кого б простудила. Но солдат закалился Холодами, жарою... Коль от пули свалился — Вместе с нею зароют. Выпил водки — согрелся. Закурил — и жить можно. Что — пешком, что — по рельсам, Путь — в мытарствах дорожных. Грязь в траншеях месил он. Не одну знал утрату. Что другим не по силам, — Покорялось солдату. «8
* * * Как будто нет живой души кругом. Над крышами села не видно дыма. В покинутый мы хмуро входим дом. Открыли дверь... Пустынно, нелюдимо. И одиноко у стены кровать Стоит тоскливо вещью бесполезной. Одна скорбеть осталась, горевать, Она — обглоданный войной скелет железный. Усталые, окончив свой поход, Ошиблись мы, что дом совсем покинут. На кухне нас приветно встретил кот, Водя хвостом и выгибая спину. Он появился черный, будто черт. Не в саже, нет. А просто — черной масти. Он мордочку нам об обмотки тер, Мурлыкал, отыскав кошачье счастье. Откуда вылез, появился он, — Никто в раздумьях не успел заметить. «Кот на войне! Хвала ему! Поклон!» — Спешим наперебой кота приветить. Из вещмешков гостинцы достаем, Суем, толкаясь и ревнуя. Но радости, знать, больше было в нем, Чем голода. Он важно ел, смакуя.
И мы повеселели, как один-.. Посыпались сухим горохом шутки. «А у кота-то, братцы, нет седин. Его войной не запугаешь. Дудки!» В подвале кто-то разыскал кочан Капусты свежей. Ели с громким хрустом. Фронт придает значенье мелочам: Коль дом не пуст — и на душе не пусто.
* * * Почерк неровный, с ошибками старыми, — Как мне знаком он, как близок и дорог! — Мать это пишет рукою усталою, Разворота вдовьих горестей ворох. Кое-где строки размыты, размазаны... Знаю: когда мне на фронт письма пишет, — Слезы глотает и давится спазмами, В треске еловых полей взрывы слышит. Знаю: в пургу, к вою ветра прислушавшись, — Слабое сердце ее больно бьется. Если на сына вихрь снежный обрушится, — Мамы предчувствие не ошибется. Разве забудешь глаза ее ясные, Если любовь ее рядом с тобою Пристально смотрит на бомбы фугасные, Небо пронзившие голубое? Коли в бою паду за Отчизну — Весть привезут на родную сторонку. Руки ее скорбно голову стиснут, Горе слезами зальет похоронку. Скажет соседям: «Как на сердце худо...» Текст заучив тот, что кровь в жилах студит, Слепо надеясь на редкое чудо, Тайно, Но ждать Все равно она будет! 31-
* * * В первый раз на письме фронтовом Незнакомый неровный почерк. Непослушные пальцы с трудом Треугольник раскрыли в листочек. «Смертью храбрых»... Два слова, два, Ослепив, подкосили, как залп. Страшных слов не ждала вдова, День погас в усталых глазах. Вестник смерти всегда жесток. На пол падает смятый листок. На полу белеет листок, Как оброненный горем платок. А вдали, где изрытый курган, Санинструктор погиб от ран. Красный-красный ползет туман Над могилой той по утрам. Не земная сместилась ось, И не солнце упало в ночь — Сердце болью оборвалось: У вдовы не вернется дочь.
* * * Ах, не забуду Пальто в заплатах И ног усталых В галошах ветхих! Она стояла, В платочек плакала. Над ней качались Нагие ветки. К вагонам длинным Поток напорист. Она ж — в сторонке В час встречи верит. Спеша, приходит На каждый поезд. Пока стоит он — Глядит на двери. Не замечая Того, что знобко. Того, что губы Уж посинели, Глядит солдатка По-женски робко На выходящих Мужчин в шинелях. Людей с перрона Гнал резкий ветер. И гарью пахло. 3 С, Павлов
И листья в лужах. Она стояла, Видать, не встретив, Быть может, сына, Быть может, мужа.
* * * Луна жасмином пахла на рассвете. Июль встречал случайный соловей. Над бруствером сырым качала ветви Мелодия любви далеких дней. В чужом краю, где пели только пули Над головою каждого бойца, Последний раз, должно быть, пел в июле Солист весны и грел душой сердца. Он пел о жизни светлой и прекрасной, Пуская голос до высоких нот, До самой до зари, большой и красной, В которой солнце Родины встает. И голубая память уносила Крещенных кровью и огнем солдат Туда, где мышцы набирали силы, Где ждал нас влажный материнский взгляд, Где щедрыми июня вечерами Нас опьянял цветов душистый дым, Сиреневыми пышными кострами Встречали нашу молодость сады, Где поцелуй и первый и прощальный Девичьи губы свято берегут, Где на путях дорог под шум вокзальный Военных эшелонов перегуд...
Веселый соловей руладил, щелкал. Вдруг пулемет немецкий застучал. Ужаленный навек свинцовой пчелкой, Мой друг на бруствер головой упал. Как соловей, он замер на рассвете — Мой лучший друг, любивший пошуметь, С кем, жизнь любя, в глаза глядели смерти И верили, что побеждаем смерть.
* * * Когда в лицо горячим дымом пышет. А пыль — красна в пылу передовой, В густой пальбе солдату не услышать Чужой винтовки выстрел роковой. А в пуле — смерть. Она, свинец оплавя, В живое сердце направляет путь. И упадет солдат в крови и славе, Едва успев в последний миг вздохнуть. Слыхал сто раз..., да что там — двести, триста, — Он острый свист, к опасности идя, Но никогда нельзя услышать свиста Той пули, что летит сразить тебя... Той пули, что останется навеки Не вынутой, не найденной врачом В зарытом, отслужившем человеке, Кто тяжесть фронта сдерживал плечом. В грядущий день пилоток звезды светят. За счастье мира умирая здесь, . Идущий в бой не думает о смерти, Идущий в бой Победе отдан весь.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4