Ну, не прыгай, уйми свой восторженный визг! Это я, зарыдав, занял денег, не кто-то, И купил коньяку, и налопался вдрызг В ту, проклятую, черную в жизни субботу. Сник, ссутулился враз, как тебя увели. Все твердил твою кличку, как женское имя. Неизмеримо урон был велик! И коньяк разбавлялся слезами моими. 10 С одиночеством тягостным тризна была. В ту минуту, когда ты от пули метнулся, —- Твой хороший хозяин хмелел добела И, упав на кровать, поздно ночью очнулся. Для чего же об этом сейчас говорю? Было так. Ощущал. Гибель чувствовал, чуял!.. Потому ненавижу себя и корю. Смерть твою пережив, лживым быть не хочу я! Не венки, а стихов бессмертных цветы Возлагаю. Меня безгранично любили Двое: мама, а после нее только ты. И меня — инвалида — вы не пережили. Роковая, видать, не натянута нить. Победила живучая несправедливость. Был всегда убежден: вам меня хоронить, Но шли годы, и все по-иному случилось. Что ж, ты, лижешь мне пальцы?.. Ведь я обманул... Дружбу, верность твою, неподкупную честность... Каюсь поздно. Что делать? Но ты так взглянул, Что в укор проросла грустных глаз бессловесность. Лишь тебя проводил — сотни раз, как никто, Совесть я проклинал за привязанность к людям. Как Иуда, я предал тебя. А за что? Все равно доброты не приносят на блюде. 84
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4