И лишь теперь я верю, Бобка, верю, Как долго у собак болят бока, Когда, озлясь, прищемят ребра дверью Или ударят в зад наверняка. И я ведь бил тебя ременной плеткой И палкой иногда наподдавал, Когда ты вдруг нагадишь. После с водкой Твои невзгоды я переживал. Но был прощен любой дурной проступок. Горька мне гречневая каша та, Из-за комка которой быстро, глупо Молоденького ты загрыз кота. Я помню веер брызгающей крови... Как кот крутился... И как ты сбежал... И — как расправу я тебе готовил... Ты огрызался, лежа, и дрожал. 5 Но это все забыто. Все простилось. Такого ж не предвидел ты конца. Я справедливый гнев тогда на милость Сменил, чтоб наши не разбить сердца. Ведь призрачна порой лекарств целебность И ненавистен блеск шприцовых жал... Не выносил ты запаха лечебниц, А свежий воздух просто обожал. Скакали, помню, мысли ежечасно, Заслышав звук шагов уставших лап: То, думалось, что дам тебе угаснуть В скупом раю квартирного тепла... То возвращался вид картины мрачной: Бинты и кровь, бессонница и боль, Мучительно-протяжный вздох собачий, Кошмар конца, надежд суровый ноль.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4