Но теперь ты вернулся. Теперь не отдам Я тебя никому, что б сносить не пришлось мне. Над больным угасанием сидеть стану сам, Гладить шерсти твоей золотистую осень. 11 И теперь ты умрешь не насильственно, нет!.. Ты спокойно уснешь. Будет боль позабыта. В тот декабрьский день безвозвратно во мне Что-то теплое было с тобою убито. Бобка, Бобка, хоть ты и собака, — пойми, Как мучительно к старости быть одиноким. Обойми меня, Бобка, и к сердцу прижми, Если люди к нему равнодушно-жестоки. Залижи раны свежие, что нанесли То невежды-друзья, то враги-лицедеи. Ведь собачья слюна — не словесная слизь, — Зарубцует целебною силой своею. Чу! Взбешенный звонок. Телефон иль дверной Сонный разум оборван всесильною явью. Просыпаюсь. Шатаясь, бреду, как больной. Сна целебный обман стал наперчен печалью. Кто-то в трубку гнусит, от безделья бесясь, Что я делаю, как я живу, как здоровье?.. И с трудом нахожу я какую-то связь Между мною и тем, меж бездушием и кровью. Вот и нет его. Так стало пусто, Что заполнить ночь ничем нельзя. Содрогаюсь у костра искусства, Как в ночах простуженных не зяб. Сумрачно молчит сиротство комнат, Где веселый лай встречал гостей, Где любая половица помнит Топот лап и легкий стук когтей.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4