ВЛАДИМИРСКОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО „ПРИЗЫВ" Г. ВЛАДИМИР. 1926. Д. БЕЗЫМЕНСКИЙ. КРАЯ ВЛАДЁМИРСКИЕ. с т и х и .
Школа Ф. 3. У. при Владимирском Издательстве „ПРИЗ Ы В". Гублит 213-6327. Тираж 2050 экз. Г. г. Владимир.
ОТ АВТОРА. Жизненный опыт художника—-одна из первооснов его творчества. Впечатления окружающего,—-обстановки, быта, событий и людей,—вот источник жизненного опыта художника. Выросши во владимирском государстве уездном, но воспитанный комсомолией владимирских заводских труб,—с особым удовольствием выпускаю этот сборник, рисующий все непосредственно относящееся к краям владимирским. Должен прибавить, что сборник рисует все относ ящееся к Владимиру, но не все связанное с ним. Ничего нет удивительного, что события и быт людей, давшие мне основной жизненный опыт, вошли и в другие мои произведения. Знаю, что не раз еще материал, полученный мною во „владимирских краях“—будет использован для творческих целей. Знаю, что
не раз еще возвращусь к этим краям, чтобы в жизни и борьбе их пролетариев найти возможность написать о жизни и борьбе пролетариев Советской страны. Если этот сборник поможет кому-нибудь лучше увидеть лицо уездной России, или прибавит в нем любви к комсомолии и краям заводских труб, буду считать свою задачу выполненной.
УЕЗДНЕЙШЕЕ.
Из поэмы „Городок". Один день. О, чем не похож он, ну, скажем, на Рим? Кто врет, что он в мир невзначай заверстан? Давно ль подслеповатые хромые фонари Отмеривали улицами только версты? Давно ли город—сплошной Козловый вал, Где свиньи с козами вели свою игру; Давно ль у голых улиц ветер обвевал Зеленоволосатую нетоптанную грудь? А ныне: улица—так в каменной накидке (Асфальтовой каемки полоса), И электрические нитки Домишки вдели в волоса. Запели провода, подтягивая граммофонам, Умеющим хрипеть хорами хоть весь день. Послушалось „а11о“ слепцу у телефона Такой же барышни, как и везде... А грязи не найдешь—весь город осмотри. Ну, разве на базаре, если мокро... О, чем же не похож наш городок на Рим? — В нем даже есть кинематограф. Конешно, Рим, должно быть, хороший город, но уж никак нс лучше нашего Владимира. Подслушанные слова.
Когда заря, выпячивая розовые губы, Целует домики в стекольные глаза, Кирпичные мальчишки—трубы Уже дымят махоркой в небеса. Под черепной коробкой крыши Уже ворочаются ситные мозги. В руках какой нибудь Маланьи иль Ариши Снуют ухваты, протвини и кочерги... Вот из домов, без дела и с делами, Спешит с корзиной млад и стар. Домовым представителем в парламент— Раскинувшийся площадью базар. Какая сутолка! И сколько здесь наречий!.. Взволнованы, наверно, сто из ста Последней политическою речью: — Дороже на копейку сахар стал. . А вот ученики, питомцы немца Лерха, Плетутся подремать еще часок-другой. А вот присутственная ржавчинная перхоть На голове, заведомо больной. Идет рассесться, чтобы с жизнью-замарашкой Копейки или тысячи считать, Чтоб в счетах будней быть заезженной костяшкой, А смерти оплатить грошовые счета. ... Но бьет одиннадцать—и улицами пусто. Ни пиджаков, ни кителей. Лишь громко бьется сердце, полное капустой, Скрипеньем-гомоном повозок и телег.
Двенадцать. Час. И два. Опять на миг движенье. Веселая волна на улицы легла, Ликуя, пронеслась, растаяла в мгновенье И важно разлеглась, по капле, у стола. Священнодействие обеденного часа— Молитва человеков и вещей! И город молится над чашкой жирных щей, Крестясь куском поджаренного мяса. После обеда—сон. А после сна—закуска. После закуски чай—и ужин недалек... Желудок, алчный пес, на каждый час науськан, И через каждый час—очередной прыжок. Отужинав, идут на Пушкинский иль в „Липки". Флиртует молодежь впопад и невпопад, Влюбляется, живет—покаместь пластырь липкий Не слепит двух из них под трешницей попа. А рядом старики судачат о соседях, Калачик толстых рук на животе держа. Толкуют о былом, о прежних вкусных снедях Иль критикнут с плеча политику держав... Но поздно. Городок—не жалует безделья. Пора и на покой. Спи, спящий, мирно спи... И время вяжет вязь над пуховой постелью, Считает каланча удары мерных спиц: — Одиннн Денннь... — Одиннн Денннь... — Одиннн Денннь...
Манифестация. Война... война... война... Как будто бы под топором палача, Стоит городок, сутулясь. Вдруг...—одиннн!.. брякнула каланча— И поперхнулась. Это у времени сломалась спица... В ткань живую врезались ножницы... Городку не спится, Городку неможется... Душным вечером знойного Июля Собрал толпу и такую еще! —Заплачу ли я, запою ли? Выстукивал шагами тоскующе... Прибыл от жизни страшенный пакет С приказом итти на дерзание. Застыл городок в ночном колпаке, Разглядывая невиданное послание. И вдруг заерзал, завозился (Проснуться пришла пора!) И криком—урррааа!— Вцепился В волосы прилизанному вчера. Похожий на пруд при дороге нетоптанной, В который пустили камнем, Бродил городок но городу растрепанный С портретом и трехцветным знаменем.
Валили мальчишки валом, Гурьбой впереди выступая гордо, А многих так и подмывало Вцепиться портрету в расчесанную бороду. И так бродили до света, Зачем то по улицам рыская. ...Волком, волком завыло где то Глупое сердце материнское... В а л, —Нам обещал полковник Дог Разбить в три месяца германца.— Так говорил наш городок, Спеша в Дворянское на танцы. Там прапора таскали фей Во время вальсов потогонных, Топорща грудь и „галифей“ И душу—звездочку в погонах. А фея, млея на плече, Глядя в нафабренные баки, Решала, что нельзя ничем Милее быть, чем цветом „хаки"... Вот бывший душка-гимназист Случайной даме шепчет саги О том, что путь наук тернист И тяжелее шпор и шпаги.
Спешит, склоняя лысый кров, Веселый муж мадам Инессы... О, души наших вечеров! О, наши дамы патронессы! Солдатам, вот кому их чтить! Перед ними на коленях ползать! Ведь, каждый, каждый бал почти Они устраивали „в пользу"! ...Но что за говор в глубине, В окне, где шопотливый митинг? Кто шепчет там „война войне"? Кто шутит спичкой в динамите? Каких-то пара дураков... Должно быть, их на город столько! Не слышит их толпа голов, Подпрыгивающая полькой... Кто был у нас, гот помнит век Балы Дворянского собранья. О, где ты, где ты, прошлый век, Поэмы „Первое свиданье"?! *) Не тиснуть слабостью пера Поэзы вальсов потогонных... О, галифей! О, прапора! О, души—звездочки в погонах! ...А утром незабвенных дней, Идя из тухнущего зала, Танцоры видели людей Несущих раненых с вокзала. *) Андрея Белого.
Невольно ускоряя шаг, Со страхом думали о пуле. И похохотывал в кулак Седой купец Васильев-Люлин. Прапориада. 1. Вновь брызнула картечь из солнечного жерла В одну из дочерей царицы пурговой. Земля, проснувшись вдруг, миллионы рук простерла, Снимая теплый мех поддевки снеговой. Какая у земли зеленая рубаха! Вон пойма, вон леса за дамбой, за рекой... Вон даже тот клочек, что был тот год распахан, Заштопан весь травой,—да что—еще какой! Вода уже сошла. Разлив у нас недолог. Лишь в пойме кое-где синеют озерки. Оставила река клочечки от подола, Спеша в далекий путь, на свадьбу, до Оки. По гнездам беглецы-певцы опять вернулись (Их с юга привели проводники—грачи). Умылся городок. С кривых суставов улиц Вниз, под гору, к реке забулькали ручьи. Букетом расцвели в петличке серой „Линки“, А с Пушкинского вид—глаза нс отведешь! Расцвел весь городок. С ликующей улыбкой Он шпорами звенит и носит юбки „клёш“.
Слова любви—как четкий рапорт. А уверенья—как звоны шпор... Склонился к даме влюбленный прапор, Ловя влюбленный и страстный взор. А там, на улице, красуясь (А сколько раз—не перечесть), Разносит прапор наш, волнуясь, Солдатиков, не взявших „честь“. И снова голос мелодичен В речах о Марсе или Фебе... А в мыслях: „Сотню зуботычин Петрову завтра даст Фельдфебель". 3. Ревет чья то медная глотка: — Миллион телеграмм и поздних и ранних — Оперативная сводка... — Сотни убитых и раненых... Молится старушка в церковке убогой: — Христе, спаситель, не погуби... Хочет вымолить, бедная, у бога, Не был бы в списке, где значится „убит"... А, может, завтра над похоронным Костром невиданным свинцовых букв Свернется сердце листком спаленным, А мысль наденет неснимаемый клобук...
Серые, серые, серые... Грязью облитые будто, Тонкой онучей веры Тощие мысли обуты. Думают туго: „грозим", А время, видать, быстротечно... Прошла одна, а кажется сотни зим... А может быть, все это будет вечно? З а б о т ы . 1 Не полежит душа на травке Как в тс, былые времена— Когда берет купец Муравкин Кусок души за фунт зерна; Когда виляют двери лавки Все вырастающим хвостом, И распинают на прилавке Былых надежд звенящий стон... Теперь есть деньги—и деньжишки, Теперь есть люди и дома, И есть людишки и домишки И раздробилась жизнь сама. Под черепной коробкой крыши Зашевелились ситные мозги Везде, везде жужжит зазвонистей иль тише Забота о куске—назойливый москит.
II Грозим, грозим, грозим, А время, видать, быстротечно. Прошло лишь три, а кажется сотни зим. А может быть, все это будет вечно? Кто-то сказал: —Положение прочно. Каждый отход умышлен. Это мы, конечно, нарочно Оставили стены Перемышля. Но что же тогда под Ковной, Под Брестом, иод Гродно, Варшавой? (Какие то копыта горем подкованные Бьют городок по голове шершавой). Барышни спорят о фронте и фланге... Может ли что-нибудь быть распутней Каждый юнец—о Макензеновской фаланге, Каждый солдат говорит о Распутине. (О, да, солдата теперь не троньте! Он глупость скажет всегда одну: В тылу лишь умный, дурак—на фронте, А самый смелый сидит в плену...) Эх, толстая жизнь на харчах у страданья Стала совсем сухопарой... Только лишь там, в дворянском собрании Вертится по-прежнему пара за парой. Это рыцари шпор и булавок, Веселятся сыновья и дочери,— Видно, забыли, что у продовольственных лавок Выросла огромная очередь...
Хмурят домишки крыши. Какими руками поймать тоску, Шмыгающую черною мышью—- В мозгу? Как это произошло. Февраль на каланче маячил. Удар не потревожил глушь. На сучьях туч застрявший лунный мячик Земля ловила ртами луж. Теплом тянуло предвесенним. Уж Март искал свои пути, Как путник, шарящий по сеням, Чтоб дверь избы во тьме найти. Прохожий ветер, как ребенок, Дышал упорно в лед окна. Вот чутко вздрогнула спросонок Шагами вспугнутая тишина. Но укатился лунный мячик. Предутренняя вышла сушь. Морозец, шалостью ребячьей, Ладонью хлопнул губы луж. А ночь уходит вдаль беспечно, За ней торопится вослед Ее преследующий вечно Красавец молодой—рассвет. За ним сердито надувая губы, Следит ревница—заря. Цыгаркой задымили трубы... Так городок Проснулся Без царя.
Смерть пристава, ...Лишь на окраине, утром ранним (У рва, в Солдатской Слободе) Был воздух острым криком ранен И кровью клок земли одет. Кузнец у кузни этим утром Следил, на молот опершись, Как солнце гладит мир по кудрям, А ветер снова их ершит. А там вон лес... Уж он не верит, Что есть еще к нему тропа... Вдруг— Человек мелькнул у двери, А там затопала толпа, И сердце тоже часто, часто Затопало... Бегом, бегом! Поплыли в памяти: участок И блеск таких же вот погон, И пятый год, и свист нагаек, И Этот пристав, пьяный вдрызг, И девушка под ним нагая, И чья то кровь, и чей то визг... — С-с-собаке смерть!...— беглец свалился. Чуть сползший подтянув сапог, Кузнец вздохнул, перекрестился И— Ахнул молотом в висок.
П я т н и ц а , И вперед Не идет И назад не пятится... Юным сердцем с палкой Суковатою, Ни шатко, ни валко, Проходила городом Пятница, Базарная, мужиковатая. Бродила. Лежала лежнем. Колыхалась телом Тележным... Бабьим буйством билась перед лавкой, Над каждой надбавкой Кряхтела... Крепким мужицким лаем Встретила весть о новом наборе. Рядом старухой всхлипнула о Николае. Красным плакатом повисла на заборе. Бросилась в окна большого зала Звуками танго и па-де-люрса. С толстою книгой побежала К душке-лектору на курсы. Новому „кино“ достроив зданье, На освященьи крестилась... Сделала Дворянское Народным собраньем И лазаретом в него поместилась... Горько плакалась участью вдовой. Наговорилась о белой булке. Наголодалась, нажралась вдоволь. Сладко выспалась где-то в переулке.
Серой толпой в Совете осталась. Кем-то кого-то ругала рьяно. Жарким словом рвала усталость С плеч сутулых рубахи рваной. Вечером вышла к казенной палате. Рты разинула к фигурке тощей. Ветром беспутным путалась в платье. Ворохом слов забросала площадь... Брюхо в посте, А в душе—сумятица... Черным старцем с палкой Суковатою, Ни шатко, ни валко, Уходила из города Пятница, Базарная, Мужиковатая. А городок, идя в постель То сыт по лоб, то день не евши, Пугливым взглядом рвет со стен Афиши лекций надоевших. Перед стеной Отступил покой. Серый Строй В золоченых Погонах Впился в город Винтом. 6-го июля.
В городе стон. Щелкают затворы. К патрону Патрон. На взводе курки. На улицах броневики. Туча в небе-митинг ворон: — Серый, на фронт! . Серый, на фронт! Сам этот фронт в городок пришел, И на Московской Штыками зазвякал. Там Верховский Речь казакам: — Бить в гам! Приказ броневикам. А в перепуганном Совете На грозный генеральский крик Спокойный голос вдруг ответил — Не присягну. Я—большевик. За власть Советов—жизнь отдам! Две жизни! Дорого, да мило! А воевать за вас—не нам.— Сказал он, металлист Данилов. А в городке пальба дверей. Как в праздник, в Думе нарядились. Из церкви с крестным ходом вылез Седеющий архиерей. А кое-где трехцветный флаг На место красного воткнули. И похохотывал в кулак Седой купец Васильев-Люлин.
Ушли на фронт. На главной улице сошлись на митинг куры. Разлегся барином вернувшийся покой. Лишь только улица, копною белокурой, Лохматит волосы неласковой рукой. Вчера на фронт они ушли толпой бесчинной, И след их кажется виденьем или сном. Но кто разгладит в ней незримые морщины, Навек вьязвленные железным колесом? А ветер, пьяница! Назад ведь не возьмет он До крыш наваленных свинцово-резких слов. Не прочь бы снова он гагакнуть пулеметом И дробным грохотом брехнуть из-за углов... На главной улице устало квохчут куры. Сентябрь к земле пришел с приказом: обнажись! Зияя дырами, ползет зипун понурый С измятой карточкою—паспортом на жизнь, Как будто нехотя, извозчик брызжет бранью На нос малиновый, на выбритый пробор. Но Шелопаевке к Народному Собранью Хлестнул сатиновый и ситцевый прибой. Под вечер в Пушкинском фальшивили волторны. Шептались парочки о матери—сове. А за оградою, на площади просторной, Каменья прятали замолкшее: „Совет". Деревья—грешники устали бить поклоны. Незримым сторожем, шла тишина в Рядах. Седые золотом, склонялись в „Липках" клены К солдату, спящему с газетою в руках.
Перед Октябрем. Каждый день шелестят газеты: — С землей волокита... — Арестованы такие то Земельные комитеты... — Гуртом отбили После молотьбы... — Керенский в ставку Изволил отбыть... — Офицерское совещание За учредительное собрание... — Вся власть Советам! Постановление сел... Заводов... полков... — Большевики... — Большевиками... — Большевиков... А там, в Совете, у столов, Десятки сжатых кулаков. Цыгарки, козьи ножки, трубки, Шинели, блузы, полушубки, Наганы, ружья, пулемет... В президиуме—заседанье. В равнины лбов вонзились рвы, Нависло терпкое молчанье... Под четко мерное качанье Сплошной склоненной головы Телефон Голосом Питера и Москвы Каждую ночь Обрушивает,
Орет Страшные слова, Смелые... А кто-то слушает, Идет. Делает. Ревком. Не поймет городок, почему В городе шумно очень. — Как эшелоны? Куда? Кому? — В помощь. Москве. Рабочим. — Как это? Что это? Где? Говори! Городок ничего не ведает... — Стали трудящиеся миру главари! Городок не слушает, Городок обедает. Серый Сегодня верой Помер. Дует: „Ни бог, ни герой". Тою порой Прокатилась по-миру, Страшно, гневно, Львиным ревком, Краткая надпись в дверях Совета: Р Е В К О М. Прямо. Четвертая дверь налево. Там, где была газета.
Смерть уездная. Опять заря, выпячивая розовые губы, Целует домики в стекольные глаза. Кирпичные мальчишки—трубы Опять дымят махоркой в небеса. А он В сетях покойной суетни Барахтается вновь,—но... жить боясь, живет он, Хотя ушли назад неистовые дни. Стучавшиеся в окна пулеметом. Как сладостен обед былых исконных лет! А рюмочку винца—и он совсем растроган. Но сердцу и уму испорчен весь обед Все время на него валящимся налогом. Надежда лишь одна: большевики уйдут... На это каждый день он оставляет день им. Ну, завтра!.. Ну, еще!.. Мечты его цветут Его победой Их паденьем. Но вот прошло пять лег, а бунт не усмирен. Когда же этих лет перевалило за шесть, Он заболел, И умер он, Паденья власти не дождавшись.
Худенький поп. Серенький гроб. Взмахи руки. Крест и зевки. Слякоть и муть. В путь! Загромыхали мерно дроги. Задорно встретились ему И в этой горестной дороге Уфинотдел и ГПУ. Прошли дорогою иною. О, некому ему кивнуть! Лишь небо, насморком больное. Но нем проплакало весь путь. Ворота кладбище раскрыло. Уж приготовился (как он) Зевнуть широкий рот могилы Обычным сладеньким зевком. И вот зевнул. Остался мирный Высокий земляной хохол. Но памятник, как жаба, жирный, Взобрался на могильный холм. Там, где-то люди солнцем бредят, Здесь Даже шопот листьев слаб. Здесь неподвижны на соседях Десятки памятников—жаб.
А памятники так похожи. Пятно поставишь на одном, А мнится, что одно и то-же На всех оттиснулось пятно. И вот оно! Озорники На чьей-то надмогильной жабе Намалевали от руки: „Он умер в уездном маштабе“.
Владимирская комсомолия
Профессор. 1. Это было знаешь где? В городишке Судогде, В большевическом аду, В девятнадцатом году. Жил да был Ахрютка-сторож, Комсомолец в десять лет. Если имя не повторишь, Есть иное имя: Шкет. Шкет, плашкет, „за рупь купите", Шпингалет, коровья вошь... (Ляпнет слово красный Питер, В триста рук не оторвешь!) Днем Ахрютка—бабка в коне: Ставят, валят, сам идет. Вечерком же он в Укоме Кошке делает отчет. Мол, весь день носился рысью, Нет ни времени, ни сил. Две записки, пару писем В дом напротив относил. Раздобыл с песочком сдобы (Без кредиту нелегко!) Папирос экправу добыл, Выпил чье-то молоко...
У Ахрютки все новинки: — Сто мучица! Свой размол! „Между протчим“, он на рынке Двух эс-эриков замел. Слушал речи зам-Володи, Про позор каких-то склок, Был в ячейке на заводе, Там, где делают стекло... Так и так, и то и это. Все доложит, а потом Путешествует но свету Перед печкой и котом. Вот в Париже (верь не сказкам) Выбирают паренька В Комсомоле мериканском Председателем Цека. Вот он едет, председатель. — Эй, буржуй, отколочу! Ленин с Троцким:—Эх, приятель! Хлоп Ахрютку по плечу. Спросят:—Где Советы?—Всюду! — Где буржуи?—Нет нигде!— То-то, то-то шуму будет В городишке Судогде. ...Будто бы не понимая, Что не лекция течет, Кошка, искренно зевая, Вяло слушает отчет.
Сон нагрянет вдруг. Ахрютка Тихо скажет Ваське: брысь! И попрется кот-Васютка Отгонять знакомых крыс. Жизню, брат, не переспоришь! Можешь верить, можешь нет. Стал профессором заморыш. Этот вот Ахрютка—сторож, Комсомолец в десять лег. 2. Так-то, буржуям на горе, Щли у Ахрютки дела. А началась история С Ахрюткиного седа. ...Седо, как седо. „Ужоги“. Триста окошек в мир, Да у холма, при дороге, Бывший трактир. День—как ладонь против шёрстки. Знай себе, выдерет клок! Помни насчет разверстки, Но не забудь и налог. Пашни прибавилось малость. Этим хоть легче пока... Вдруг У села оказалась Река.
Вот она, быстрая, зла» Как комариный укус. Каждый, ведь, камушек знают, Знают, ведь, каждый куст. Раньше речушкой звали. (Курица вброд по такой!) Нынче же звать со стали „Рекой “. Прибыл из города некто С шустрым Ахрюткой-мальцом. Я, мол, товарищ лектор. (Думали: за овесцом). Ну и в трактире, шалый, Там, где Нардом теперь. Часиков пять, пожалуй, Он прорычал, как зверь. —Знали-ли вы, что напрасно Речка доселе текла? Всем нам, товарищам красным, Речка такая—клад! В мире все деется нами. Сбросим же с мозгу наст! Ну-ка, поручим динамо Делать работу за нас! Речка динаму завертит, В избах зажжется свет, И от огня—уж поверте!— Не наживем Бед.
Что-то размазывал мелом На привезенной доске. —Пойте же славу,—гремел он,— Вашей реке! —Сколько чудес-от на свете...— Дышут в себя старики.— Жить—и всю жисть не заметить Эдакой реки! 3. А той же ночью в доме этом, Еще подобном кабачку, Держал Ахрютка перед светом Испорченную лампочку. Он перед дедом, дряхлым дедом, Который выкормил его, Ведет подсчет своим победам, Ведет подсчет ..насчет всего". —Вот видиш, дед?—кричит Ахрютка, Я чирк—и в лампочке огонь. Я все умею, дед, а нут-ка Попробуй ты руками тронь? Как звизданет тебя ключатедь— Забудешь думать об огне!.. А знаешь, деда? Председатель Чуть-что—и сразу же ко мне. Весь день-деньской одни заботы. —Проинструктируй, брат, Волком! А что насчет экправ-работы,— Так я один на весь Уком..
...Ни за что дедку объегоришь. Всего себя насторожив, Задумался нардомский сторож И у землицы старожил. Улыбка полымем у дедки. —Знать, правда, коль такая спесь Всю жизнь он ел одни об‘едки, Внучонок их не будет есть... Да тот ли перед ним заморыш, Кормленный мякишем во ржи? Задумался нардомский сторож И у землицы старожил. И вдруг Ахрютке стало жутко. Почудилось: хрипит земля... —Ты стал прохессором Ахрютка.. Прохессором... А был— Сопля. 4. Маленьким надо много ли? Сытому быть и в тепле. Ходит Ахрютка гоголем: —Плохо ли мне На земле! Мы вот сегодня с прибылью. Мы вот, вместе с котом, Пышно сегодня прибыли В детский дом.
Мерзнуть—кому другому. Было и сплыло—факт. Вот и спасибо Укому. В детском доме— Лафа! Каждый день на неделе Можно горячее есть. Спим мы теперь на постели, Даже подушка есть! Только что вот ребята (Их перечтешь едва) Возятся, как котята. Тоже сказать—братва! Возятся, надоедают. Все-то для них неспроста. —Кошка с чего гнедая... Где таким умным стал... Скажешь (слова, что щеголи), (Смотришь—юнец замлел... Ходит Ахрютка гоголем: —Плохо ли мне На земле! Часы на стенке, словно дятел, Минуты стрелками долбят. Сидят укомский председатель И брат, приехавший комбат.
Ночь за окном—как черный ворон. Зверюгой вьюга в окна бьет. За чайником и разговором Неслышно времячко идет. — Ахрютка, шкет у нас такой есть. Послал я в детский дом его... Рассказывать—такая повесть, А кажется, что ничего... Был Троицкий, любимец шкета, Учитель, друг РКСМ. Его учителя за это Сумели вышибить совсем. Ахрютка в рёв. Мальцов созвал он, Внес резолюцию: „Вернуть"! И вся шпана— Забастовала... Ахрютка-то... не что-нибудь! ...Ночь за окном—как черный ворон. Зверюгой вьюга в окна бьет. За чайником и разговором Неслышно времячко идет... Но вот, напялив полушубки, Пошли два брата. Вьюга—в нос. На улице, как к медной ступке, Толкутся ветер, снег, мороз. Как будто бы грозят;—Мы сломим Все, что осмелилось стоять!.. Вот братья перед детским домом...
Но, отмахнув ступенек пять, Ввалившись в сени, как медведи, Застыли сразу. Вдалеке Какой то голос, звонче меди, Кричал о лампах и реке. Пробрались к двери оба брага И в двери видят: чуть жива, Туда, где говорит оратор. Глядит застывшая братва. Пылала сверхдинамной силой Полсотня лампочек—глаза. А в тех глазах любовь застыла, И тлела детская слеза. Не памятник—Ахрютка в зале. Как пламя—непокорный клок. Одна рука куда-то в дали, Рука другая— В потолок — И будет время... Как я сказал. Всюду динама... такая шкатулка... Только ты хочешь, Ключатель взял,— Тут тебе сразу Французская булка.
Мы заведем Лектрических коров! И позабудет тогда о мякине! Кнопочку вжмем— И тыща тракторов Поедет По одной Десятине... Будет время... нас хоть не будь! Будет мир—одно помещенье... Эй, братва, коммунизму добудь! Да здравствует Лектрическое Освещенье! 6. Нет счету нашим дням суровым, Но нет, я позабыть не мог Доставленный мне Кузнецовым Лохматый грязненький листок. Он в сердце бережется нами! Я знаю: каждый Волховстрой Поэмы слав поет „динамо" Ахрюток, вскормленных весной.
И в ком же сердце не растает Когда увидит этот лист: „Сиводни лекцею читаит Прохессор Ахрютка Комсомолист 1. Не город нашим планом хмелен, Весь мир кричит—журнал хочу! Я с Бабушкиным и портфелем В типлитографию лечу. Мы с Васькой сговорились скоро. Как будто, должен выйти толк... Редактор—я, а он—-контора, Страниц—шестнадцать, плата—в долг... В глаза друг другу гордо глянув, Мы взяли деловитый тон, Жу р н а л , Радостной памяти В л а д и- мирского Союза Молодежи ,.III Интернационал*.
Решив не строить дутых планов, Начать с журнала, а потом... — Потом и землю мы своротим! — Не будем тратить лишних слов! Но в типографию (напротив) Мы шли не меньше двух часов. Я рассуждал:—Когда другие Увидят крепкий наш закал, Придет сотрудничать Россия, И только в этот—наш журнал! Прервал он;—Через пару лет мы Журналом свяжем, я клянусь, Всемирный... что?! Междуплаветный Всемолодеженский Союз!.. Глаза горели, грудь вздымалась, Вдруг—смолкли оба... бедный свет! Забыли мы такую малость, Что, ведь, еще журнала Нет. Не сесть бы на мель! Идем с опаской. Вперед портфель, За ним я с Васькой. Нас только два. Но оба пылки.
Крепки слова (Но не поджилки). Хоть смехом Зам Нас обнадежил... — Пришли мы к вам От молодежи... (Нс гонят в дверь, Пускай хоть это). — Журнал теперь, Но нс монета... — Но мы верны... — Подписка мчится Со всей страны... — II заграницы! Ушли, от радости немея. Ведь мы готовились к пинкам. Нет, я не знал, что я умею Так ловко танцевать канкан. 3. Замолкло общее собранье, Затих, замолк наш милый клуб. Лишь слышно нежное шептанье Суровых, полусжатых губ. „Свобода?" ...Нет... „Цветы?" ...Нет, жестче. „Вперед?"... „Дубочки?“... „Знамя Эр?“... Нет, плохо... надо бы попроще... Уж очень городок наш сер...
Шептали вес... И все решили На опыте последних дней, Что лошадиные фамильи Бывают и не у людей. Все разошлись. И вновь собранье. Вновь шепотом шипит наш клуб. Благословенное названье! Когда же ты сорвешься с губ? ...Урра! Есть имя для журнала! Дитя мы снарядили в путь, Назвав его не как-нибудь, А... „Вестник Интернационала". 4. Страх затая, „Вещи" несем. — Кто же писал это?—спросим. Я и Васька, Васька и я, Оба вместе и сразу вдвоем. Итого: Человек восемь. Вот встала под рукой проворной Свинцовая тугая рать, А я и Васька по наборной С утра... мешаем набирать.
Ворчат, скрипят на нас у кассы: — II так уж ради вас спешишь! Пришли сюда—и точат лясы. Ушли бы хоть... мешают лишь! Я рассердился. Страсть взыграла. — Я лодырь? Да с каких же пор?! И вот встаю с оригиналом И принимаюсь за набор. Ох, вижу: Васька дал бы взятку, Чтобы уметь строку набрать! Он начал только мне мешать II даже чуть не спер верстатку... 6. Прошло два дня. Но радость та же. Не будет скоро наших мук! Мы оба (вместе с метранпажем) Сверстали номер—и досуг. Вокруг набора бродим оба. Печатники приходят в час— Теперь лишь семь... Но кто же смог бы, Кто б выдумал, как выгнать нас?! Нет, радость не сыскать такую! Горят сердца, пылает взор, Коль пальцем тронешь ты набор И вновь откинешься, ликуя. 7. Часы веселые мелькнули. Умолк машинный гул и хрип. Мы с Васькой радостно согнулись Иод тяжестью солидных кип.
В райком скорее! До утра, ведь. Мы просидим у МИЛЫХ „КНИГИ. Нельзя, нельзя, нельзя оставить Дитя родное ни на миг. Ведь, завтра Первый Май придет к нам. Мы весь журнал распространим. Рассвет проник к высоким окнам, А мы все с Ваською сидим. Пробило пять, а мы фальцуем. Руками складываем лист. Пробило шесть, а мы все дуем. Пробило семь—мы поднялись. Друг другу руки пожимая И прокричавши: „тип, ура!“, Сказали миру:—С Первым Мая! Нам—спать, тебе—вставать пора. Журналы защищая грудью, Легли мы с Ваською па стол... Нет слаще сна, чем сон на груде Тобой сфальцованных листов! 8. Эй, мир! Ты не забудь подняться! Ты дашь отчет в своих делах. Тот год н Васька в паспортах Имели оба: Восемнадцать.
Лыжи. Как этот ветер суетлив... Ну что за мешкотность такая! Бегу на лыжах, спотыкаясь, От напряженья еле жив, Простор! Поля! К природе ближе! Норвежец я! Быстрее... Гоп! Но я колдобины не вижу, И неподатливые лыжи Норвежца брякнули в сугроб. Лицо и сердце пышут кровью. Смеюсь, барахтаюсь, встаю. Чуть грудь не вычихнул свою, А ветер гаркнул:—На здоровье! Бегу веселый и счастливый. Скрипи, владёмирскнй сапог! И только ветер суетливый Неловко возится у ног. И я неловок. По не даром,— Взрощенному в борьбе станком Привычнее по тротуарам Бежать по вызову в Райком. Эх, помнится, как я со смехом В гурьбе ребят, под гул гудка, Бежал в Райком, чтобы поехать На адмирала Колчака.
Мне не забыть об этом беге! Мелькали мимо той гурьбы Дома и люди и телеги, Как мимо поезда—столбы. Неведома тому усталость, Кто в порох мира—головня... Такими были н остались Мы до сегодняшнего дня. Простор... Поля... Фронтов не вижу. Покорный ветер льнет к ногам... Эх, сыну бы простор и лыжи, Как нам—подсумок и наган. Э-гей, ветрина непутевый! Ты знаешь, кто бы нам помог?.. Дорогой торной и суровой Скрипит владёмирский сапог. А я на сердце клятву выжег, Что сын мой, вместе с ветерком, Сумеет так бежать на лыжах, Как я когда-то В Райком.
Комсомол. Бываю я заботы полон, Когда иду в казарму шесть. Беда мне с этим Комсомолом! Опять начнет на шею лезть. Легчайшая из нош на свете, Но суетливая—весьма! Всегда у парня на примете Конфета или кутерьма. Эх, Комсомол, моя миляга, Всклокоченная голова! Навеки, знать, на сердце лягут Карявые твои слова. О, как ты машешь кулаками, Когда под праздник, пьяный в дым, Начнет ходить но клубным скамьям Подручный токаря, Аким. Как ты доволен, если в клубе Ткачихам не хватает мест, Когда оратор слово рубит, Иль струнный тренькает оркестр. Как мечется по дымной кухне, Когда исчезнет вдруг вода, И в чьей то ссоре сразу бухнет Затрещиной сковрода. Как ты умеешь веселиться, Когда в молитвенные дни Заклеишь Грунькину божницу Каррикатурами Дени.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4