Ушли на фронт. На главной улице сошлись на митинг куры. Разлегся барином вернувшийся покой. Лишь только улица, копною белокурой, Лохматит волосы неласковой рукой. Вчера на фронт они ушли толпой бесчинной, И след их кажется виденьем или сном. Но кто разгладит в ней незримые морщины, Навек вьязвленные железным колесом? А ветер, пьяница! Назад ведь не возьмет он До крыш наваленных свинцово-резких слов. Не прочь бы снова он гагакнуть пулеметом И дробным грохотом брехнуть из-за углов... На главной улице устало квохчут куры. Сентябрь к земле пришел с приказом: обнажись! Зияя дырами, ползет зипун понурый С измятой карточкою—паспортом на жизнь, Как будто нехотя, извозчик брызжет бранью На нос малиновый, на выбритый пробор. Но Шелопаевке к Народному Собранью Хлестнул сатиновый и ситцевый прибой. Под вечер в Пушкинском фальшивили волторны. Шептались парочки о матери—сове. А за оградою, на площади просторной, Каменья прятали замолкшее: „Совет". Деревья—грешники устали бить поклоны. Незримым сторожем, шла тишина в Рядах. Седые золотом, склонялись в „Липках" клены К солдату, спящему с газетою в руках.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4