ВЛАДИМИРСКАЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ГРУППА „МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ". ЛИТЕРАТУРНЫЙ АЛЬМАНАХ. Издание Владимирского Губкома ВЛКСМ. г. Владимир 1927. Молодняк
Г. г. Владимир, Гублит № 894. Тираж 1050 экз. Типо-лит. Владиздат-стза „ПРИЗЫВ".
Литературная группа „Молодая гвардия". Справа налево сидят: Горбунов, Лосев (председатель лит. группы), Остряков (отв. редактор газ. „Кр. Молодежь"), Полторацкий, Стародубов. Стоят: Крайнов, Слесарев, Соколов, Николаев, Южный, Кондаков, Маркой.
Первый шаг. Первым сборником своих произведений литературная группа „Молодая Гвардия" делает шаг вперед. Естественно, что за этим шагом последуют новые и новые и мы из своей среды выведем на широкую дорогу пролетарской литературы свежие силы растущего молодняка. За несколько месяцев своей работы литгруппа порядочно выросла. Товарищеская самокритика, учеба коллективом—все это повлияло на творчество членов литгруппы и часть товарищей значительно окрепла в качественном отношении. Слесарь с Гуся-Хрусталь- ного В. Полторацкий написал первую большую вещь «Поселковое». Сергей Виноградов работает над поэмой «Ярилова долина». ГИЗ издает сборник стихов Виноградова. Сравнивая творчество «молодогвардейцев» в настоящее время с их произведениями раннего периода, ярко видно, как растут и улучшают технику пишущие, сравнительно недавно, ребята. Значительно повлияли на улучшение произведений вечера, устраиваемые в учебных заведениях гор. Владимира, в рабочих районах и т. д. Мы хотим, чтобы нас не только читали, но и знали, указывали-бы на наши ошибки и слабые места. Большую роль в об’единении молодых поэтов и писателей сыграла редакция газеты «Красная Мо- лодеяхь», являясь организатором литературной группы «Молодая Гвардия». На страницах «Красной Молодежи» учились и печатали первые произведения почти все товарищи, участвующие в этом сборнике. Редакция во многом помогла растущему молодняку. Выпуская настоящий альманах, мы ставим перед 5'
собой задачу подведения некоторых итогов нашей литдеятельности и выявления своих сил. Указания и товарищеская критика помогут нам изжить слабости, имеющиеся в первых и робких шагах. Если этот небольшой сборник хоть сколько нибудь отразит нашу многогранную и новую жизнь страны Советов,—мы будем считать, что цель авторов достигнута. Председатель литгруппы «Молодая Гвардия» Павел Лосев. 6
Рванулись машины! (Из поэмы «Ярилова долина»). 1. Где солнце ласкало Бугры и равнины, Где вьюги носились Средь голых полей, Над бурной рекой Загудели турбины: Рванулись машины!!! Седые долины Зажглись миллионами Ярких огней. 2. Глухими ночами Под визги мятели, Среди затерявшихся В поле дорог, Как песня далекая Цепи звенели, Шумели мятели... А где-то чернели Решетки окошек И мрачный острог. 3. Печальные годы, Туманные дали ... Безвластные, серые, Рабские дни... Немало вы горя Людского видали, Но вспыхнули дали! Мы дерзко сорвали Звенящие цепи С дремавшей земли. 10 лет.
4. Гремите машины! Над огненной новью Пусть носится тучами Копоть и смрад... Борьбой завоевано, Полито кровью. Гремите машины! Сегодня с любовью Справляет победы Октябрьский парад. 5. Где солнце ласкало Бугры и равнины, Где вьюги носились Средь голых полей,— Над бурной рекой Загудели турбины: Рванулись машины!!! Седые долины Сегодня зажглись Миллионом огней. ___ Сергей Виноградов. 10-й парад. 10 лет время мчится, как птица. И сегодня... у длинных колонн, Радость плещется солнцем на лицах, Расцветают полотна знамен. Я сегодня не пьян, а веселый Чем-то солнечным, радужным рад. Да. Сегодня заводы и села, Громыхая, идут на парад. Мы коммуне стальные ступени Октябрями мостим каждый год. Эй!.. Ровняйся налево, по Ленину. Сми-и-р-но о! Вперед! Слышу маршей победные звоны, Этим звонам несказанно рад. Мы сегодня широкой колонной Отчеканим 10-й парад. Вик. Южный.
Ок т ябр ь . (Отрывок из поэмы „10 лет“). Ни звука! Ни крика! Вперед, да и только! За нами победа, За нами гроза! И в бурную темень Прищурившись зорко Он бросил монгола Косые глаза. Всю ночь на посту был Встревоженный Смольный, Всю ночь грохотала «Аврора» вдали. И северный город Урчал недовольно, И слышалось грозное, Звонкое: « Пли »! На Зимний, братишки! Забрали и баста. Пляши на персидских Пушистых коврах! А где-то татакал Сердито и часто Лихой пулемет, Затерявшись в домах. И вспыхнула ярко Цветеньем багровым Тех дней вековая Забитая рябь. То встал большевистский Большой и суровый В огне и восстаньях Советский Октябрь. Павел Лосев. Ветер с моря. ...А про это говорили:—«Так себе»... И кричали на балах—ура И по улицам туманным «такси» бег Был такой же легкий, как вчера. Как вчера заря кивала городу II плевал калеками вокзал. 9
Только где-то хлесткий ветер с моря дул, Где-то пенился девятый вал... И осенней ночкой хлипкою, Страшной и пугающей, как стон. Чьей-то кровью липкою Был испачкан золотой погон. Ветер дул и на ветру сутулился Город, как заплатанный старик. Где-то на зеркальных улицах Лаялся сердито броневик... Ветер с моря. С моря дует ветер, На корзинах флагами висит. Кто-то метит, из винтовки метит В низкий лоб, вз’ерошенной руси Кто-то лается: В Россию... в бога .. Панихидой стонет пулемет, Кто-то к жизни потерял дорогу И дороги больше не найдет. С моря ветер. Дует ветер с моря Это он заборы поломал... Эх... Кому на радость, а кому на горе Поднялся девятый вал. Город ветром, раз’ерошен, вспенен... И поднялся великан земли Называли великана: Ленин. И за Лениным пошли. В. Полторацкий. Переулок. Чеканный шаг упрям и гулок Стук каблуков по мостовой, Люблю тебя мой переулок, Ведущий с фабрики домой. Ведь каждый раз, когда со смены Зовет хохочущий гудок,— В твои асфальтовые вены Людской вливается поток. Платочки красные и блузы Спешат, торопятся, идут... И тысячью станковых музык Сердца рабочие живут. 10
Так лишь теперь, а помню прежде На той же самой мостовой— Отец в разорванной одежде Встречал с товарищами бой. А позади, где фабрик трубы Кидали копоть в облака,— «Максим» поплевывал беззубо, Выстукивая трепака. И люди, падая, бежали Под пулемета резкий стук, Тогда не мало потеряли Рабочие рабочих рук. Вот почему упрям и гулок Чеканный шаг по мостовой,.. Был кровью залит переулок, Ведущий с фабрики домой. Сергей Виноградов. 11
Комсомолия родимая. Стихи о съезде I. Точно пчельник гудели ребята, Заливались во всю голоса: Выбирала на с’езд делегатов Заводская родная комса. Желтый месяц светил на поселок, Заглянул в растревоженный клуб. Видит: зорькой платки комсомолок Расцвели на скамейке в углу. Пуще всех надрывались девчата: Надо Нюрку послать делегатом! Голоснули. Поднялися руки, Как одна неразрывная сеть... Позабылись станков перестуки Мне хотелось от радости петь, Эх, не хочется спать мне! Куда там! Завтра еду на с‘езд делегатом. II. Когда пришел лохматый вечер, Насупив синие глаза,— Я шел с ребятами далече Туда, где высился вокзал. Апрель капелью звонко тенькал, Встречал кудрявую весну. А секретарь ячейки Сенька Буравил песней тишину. Вилась далекая дорога. И вся в лучистых сединах Глядела ласково и строго С небес кудлатая луна. Но вот вокзал. Толкучка. Крики. Спешили люди, поезда. 12
Ревел гудок протяжно дикий И за составом шел состав. Был полон лязга и железа Восьмиколесый паровоз. И муть вечернюю разрезав, Он в город дальний нас унес. III. Это ты-воспетый Безыменским Незаметно —тихий городок. Здесь не пахнет духом деревенским, Здесь не бьет отчаянный станок. Я тебя облизываю взглядом, Все твои дороги и пути. Улеглись дома пугливым стадом, К солнцу спины крыш поворотив. Говорят, что где-то на окраине У тебя грохочет „Пионер"*). Говорят, что скоро не случайно Городом ты будешь не я пример. Будешь город близкий и родимый, Пораскинешь фабрик этажи Что-же, рад приветствовать Владимир, Мой привет рабочий от души. IV. Незнакомые, новые лица От сохи, от станка, от пера, Но у каждого смех колосится И у каждого смеха игра. Эх, а бодрости сколько задорной. (Нам-ли плакать и нам-ли тужить) Будем к свету стремиться упорно, Будем новую жизнь мастерить. Потому-то задор в делегатах, Потому комсомольская прыть. В перерывах бузили ребята, Собираясь докладчиков крыть. Запевали веселые песни, В старину не певали таких. Не с того-ли сильней и чудесней Из груди вырывается стих. V. Окончен с’езд. Опять к машинам, Опять ячейка и завод. И паровоз несокрушимый Нас к дому снова довезет. ') „Пионер“—текстильная фабрика г. Владимира. 13
А завтра так-же в клубе нашем Зальются звонко голоса. Придет о с’езде слушать бражка Родная, близкая комса. Павел Лосев. Комсомолка. Как и все, такая же простая, Ты с другими стала за станок, Только как то радостней мелькает Твой знакомый красненький платок. Как у всех и у тебя каморка, С выходящим в пустыри окном. Знаю, мы с тобою комсомолка Поиному жизнь перевернем. А пока, как сотни комсомолок, Ты работай в клубе над собой, Чтоб из душных, маленьких каморок, Видеть мир и старый и другой. Что-бы твой нахмуренный поселок Не стоял у жизни позади, А гремел от песен комсомолок И гудками к новому будил. Как и все такая-же простая, Ты с другими стала за станок. Только как-то радостней мелькает Твой знакомый красненький платок. Сергей Виноградов. З А И К А . РАССКАЗ.- В одном из залов клуба шло комсомольское собрание. В «разном» обвиняли двух парней в нетактичном поведении на улицах города. Один из них в своем выступлении приплел Шурку Сухова. Последнему следовало оправдаться. Возмущенный он попросил слова. Ему разрешили. Сухов вышел, остановился перед аудиторией и растерялся. Синие глаза его с зеленоватым оттенком, глубоко сидящие в глазницах, в отчаянии ощупали веселые, потные лица ребят с любопытством ждущих от него речи. Сухов прочел на них преждевременную насмешку... Зря поторопился, он с удовольствием бы вернулся обратно, но вышел—надо говорить. 11 Сухов решился. 14
По залу прошел шипящий свист, будто горел примус. Лицо Сухова покраснело, надулось и искривилось, губы свернулись трубочкой, глаза почти совсем закрылись. Он неимоверными усилиями давил из себя слово. Наконец появились первые звуки: —Тов... На полслове опять свист более короткий и скоропалительное окончание ...вварищи! Лица ломались улыбками. Глаза весело смеялись .. Новый длинный, тянущий за нервы, шипящий свист говорившего... Председатель собрания решил прервать. —Товарищ Сухов!—обратился он к нему. Тот вздрогнул, смял горькую гримасу и повернулся к нему. —Вам трудно говорить. Напишите лучше об’яс- нение... Сухов непонимающе посмотрел на него, на ухмыляющихся ребят и тут только вспомнил, где он находится. С’ежившись и опустив голову на грудь, он красный, как помидора, тихо поплелся к выходу. Ему было стыдно за себя и остаться в зале он не имел сил. У двери сердце кольнул уже не сдерживаемый открытый смех аудитории. У него не было сердечных друзей с кем бы он мог поделиться своими горькими и радостными мыслями. Да он и не имел возможности этого сделать: он заикался. И человеку надо иметь великое терпение выслушать Сухова до конца. Вести с ним беседу — значит потратить время на скуку, на проявление жалости к заике и вынудить его самого мучиться и страдать. Поэтому ребята просто избегали его. Шурка прошел в соседнюю комнату и сел на диван в полутемном уголке. В тишине хорошо было предаваться мыслям. И от того, что он больше думал, чем говорил, на его высоком крутом лбу всегда змеились три неглубоких, никогда не сходящие, морщины. Произвольно, механически Сухов попросил слова и одумался только стоя перед собранием и за это он себя ругал, как умел. По своему развитию он мог бы многое сказать дельного н полезного, но Сухов молчал. Он смотрел умными наблюдательными глазами на окружающее и боролся с внутренней необходимостью высказаться. 15
Сейчас он проклинал отца и мать, родивших его на свет. Ненавидел того, кто в молодости напугал его и заставил невыносимо страдать 15 лет сознательной жизни. Не мог видеть своих товарищей, не понимающих этих страданий и смеющихся над ним. Два раза Здравотдел Сухова посылал лечиться. Из больницы он возвращался с немного окрепшими нервами и по спокойнее. Так продолжалось не долго. Попадая в прежние условия жизни, нервы расшатывались и дни протекали попрежнему в молчании и тоске и в мозгу его, словно шуруп ввинчивали, укреплялась мысль: кому он нужен, что он может дать коллективу? Для чего жить, мучиться и страдать? С невеселыми, тяжелыми думами Сухов вышел на улицу. Широкая улица полная движения и бойкой жизни с громадными стеклянными витринами купалась в разноцветных огнях. Кругом звонки трамваев, скрежет колес о рельсы, гудки и урчание автомобилей и народ, тысячи людей спешат, бегут и круясатся, об разул неописуемую толчею. А на верху, над всем рокочущим городом, похожим на бурливое море, где высокие каменные дома-рифы и скалы, а потоки людей, экипажей, трамваев—набегающие и отхлыни- вающие волны, там, где мелькают светлячки-звезды, сладостная тишина и спокойствие. Все существо Сухова потянулось туда, вверх—побыть там и забыться. Но это только фантазия. Однако нервы не могли вынести шумных, пыльных и душных улиц и Сухов ускоренным шагом направился домой на одну из окраинных улиц. Чем ближе он подходил к дому, тем воздух становился чище н свежей. Попадались улицы, сплошь окутанные в зелени деревьев, даже мостовые и те обросли по краям густой крапивой и вьющейся травой. Такая убаюкивающая неясность свежего воздуха и тишина, лишь прерываемая пением ночных птиц, благотворно отражалась на нервах Сухова. Он успокоился, но осадок горечи и неприятного чувства продолясали оставаться внутри. Требовалось крикнуть, громко и весело засмеяться, сделать резкое движение, что-бы заставить остатки горечи безболезненно улетучиться... И Сухов запел. Он пел также хорошо, как и играл на своем безсловесном друге-скрипке. Его мягкий грудной баритон пел грустную песнь, пел с болью в 16
глазах, с дрожащими нотками в голосе о муках, тоске одинокого, никем не понимаемого, человека. Не раз жители слышали его пение, всегда через открытые окна взглядами провожали коренастую фигуру певца и с сожалением говорили: —Сашка тоскует! Увлеченный пением Сухов ие заметил, как на углу возле двухэтажного дома сгруппировавшиеся ребятишки пошептались и быстро скрылись за углом. Вот он подходит к углу, берет высокую ноту и произвольно вытягивает вперед руки. Он во власти пения, он забылся... —А-а-а-х-х!—разом гикнула и вылетела из-за угла толпа ребятишек. Сухов побледнел, глубоко хлебнул воздуха, глаза широко раскрылись и застыли. Сильно вздрогнув, он, как стоял с протянутыми руками, так и ткнулся вперед головой в густую траву. Испугавшиеся ребята живо разбежались по переулкам. Пролежав на траве несколько минут Сухов очнулся, вздохнул здоровыми легкими и сел. Мутные глаза его выражали уясас, безысходную тоску и муку. Полотняное лицо возвращало свой обычный цвет, запекшиеся губы едва слышно шептали: —Я не могу больше жить .. Я не могу. Сил ие- ,хватает... Осененный вдруг какой то мыслью он резким движением вскочил на ноги, сжал ладонями больно стукающую в висках голову и, спотыкаясь, побежал по улице. Добежал до ближайшей калитки —нырнул в нее... Слесарь Тимофеев с детских лет знал Сухова. Возвращаясь в тот вечер с дежурства, он еще издали узнал ненормально бегущего Сухова. Вкралось подозрение и когда бегущий скрылся в чужой калитке— бегом пустился за ним вслед. В вечерней темноте Тимофеев едва различал бегущего Сухова. То н дело на пути неожидано вырастали черные шершавые стволы яблонь. Путь, по которому они бежали, лежал через сад к неширокому, но глубокому, давно заплесневелому пруду. Тимофеев догадался куда бежит Сухов и горя желанием помешать ему—еще резвее закружился меж деревьев. Он не догнал. В десяти шагах от себя, он увидел, как колыхнулась темносиняя толстовка, как поднялись руки и вслед за этим услышал тупой всплеск воды. 17
Не раздумывая, Тимофеев в сапогах, мазаных брюках и рубашке кинулся за ним и поймал утопающею в тот миг, когда он опускался на дно. Вначале утопающий вырывался, царапал руки Тимофеева, но истощенный в тщетной борьбе и переживаниями снова впал в беспамятство. Лишь на берегу, лежа на спине в пахучей траве, после рвоты Сухов с трудом прошептал на ухо склонившемуся над ним Тимофееву: —Зачем вы меня спасли?.. Я хочу смерти... —Брось милок!—Весело успокаивал его Тимофеев. —Все мы страдали, переживали, мучились, а теперь смотри-ка живем не тужим. Лучше успокойся... Ты лучше проживи свою жизнь, а смерть сама придет. И верно. Как он не мог догадаться самого простого: не один же он страдает; у каждого свои мелочи и мелочишки, которыми человек мучается. Ведь живешь только один раз... Сухов подбодрился и проявил желание итти домой. Оба мокрые они, обнявшись, тихо поплелись по саду. Дома Тимофеев кратко вслух сказал, что произошло небольшое несчастно и лишь отцу—старому, согбенному, бородатому кузнецу на ухо выразил желание— не выпускать из виду сына. На все расспросы матери и отца, на молчаливые укорные взгляды братишек и сестренок Шурка отмалчивался, упорно повторяя одно: —Оправлюсь—расскажу; оправлюсь—расскажу... Лежал на кровати в сухом, смененном белье. На столе горела лампа, приветливо озаряя нахмуренные лица. Шурке было тепло и уютно. Поймав на себе устремленный взгляд отца—Шурке стало жаль его. Захотелось старика успокоить. Обыкновенных родительских ласк Шурка почти не видел, выразиться словами также не мог, а поэтому не сумел бы достаточно хорошо и просто рассеять думы родных. Оставался другой, неодушевленный его друг—скрипка, которую он и попросил подать. Шурка, сидя на кровати, заиграл. Ему одному известные грустные напевы закружились по комнате и невидимым облаком звуков, облагораживающих и очищающих от дурных мыслей, выносились в раскрытые окна в тихую летнюю ночь. 18
Играл Шурка так же, как и пел, с чувством На скрипке, как и в песнях, выкладывал наружу свои настроения, думы, мысли и стремления. Он почти не говорил словами обыкновенной речи, за него говорили скрипка и слова песен, передавая все переживания более тонко и полней. Большое стремление Шурки: попасть в высшую музыкальную школу—продолжать свое музыкальное образование. Мечта такая: музыке отдать все имеющиеся способности, ее же дать трудящемуся коллективу. Это ли не жизнь?! Это ли не цель, не стремление?! —Шурка! Я и забыл. Сегодня встретился мне ваш заведывающий музыкальной школой, говорит, тебя направляют, как лучшего и способного ученика в высшую школу,—неожиданно забубнил рокочущим голосом отец, сидя за столом. —Н-н-неужели?!—обрадовался Шурка и прервал ИГРУ- —Я врать не люблю. Поедешь? —Эх! Ч-ч-чтож т-т-тут и г-г-говорить!.,. Шурка на радостях заиграл плясовую. Слезы умиления стекали хрустальными горошинками по возбужденному горячему лицу. Семья сидела и удивлялась. Давно она не слыхала веселых игр на скрипке, всегда—главенствовали печальные и заунывные, а в тот вечер глубоко за полночь соседи наслаждались новыми виртуозными бодрыми звуками инструмента. Промелькнуло несколько дней. Пущенный с легкого языка женой слесаря слух о покушении на самоубийство Шурки Сухова скоро облетел знакомых ребят. С тех пор они к нему относились осторожно, ласково, не избегали его, сами останавливали на улицах и заговаривали, при чем старались помочь ему выговорить те или иные слова, перед которыми Шурка становился в затрудения Сам Шурка смотрел на всех встречающих восхищенными глазами и обворожительная улыбка не сходила с его губ. Он был полон счастья, полон самых радужных надежд, когда слова отца подтвердились. Во всегдашней темно-синей толстовке со значком КИМ на груди, с гладко причесанными воло - 10
сами на пробор, в простых брюках и сандалиях Шурка с сияющим видом шагал оживленными улицами, пустынными переулками и только ночью возвращался домой. Ребятишки теперь не позволяли с ним свои злые шутки, хотя он и инстинктивно сторожился и боялся разных подозрительных шорохов. Но не суждено было исполниться Шуркиным желаниям. Пришел ненужный, простой случай и отнял у него все жизненные радости и надежды. Возвращаясь раз вечером из кино домой в одном тихом н темном переулке мимо него пробежал растрепанный человек в белой рубашке. Не обращая на него внимания Шурка под впечатлением виденной им кино-картины и своих переживаний с радужной улыбкой продолжал свой путь. Внезапно в двух шагах от него раздался оглушительный выстрел. Будто лопнуло что-то внутри. Потухающими глазами увидел, как белая рубашка бегущего на бегу упала на землю... Сухову казалось, что он опускается в теплую воду и ему приятно и хорошо. Он подломился, сел н ничком свалился на бок. Подскочил милиционер. Удивленно и испуганно посмотрел на бледное лицо, на застеклившиеея глаза. Ухом послушал сердце. Оно не работало. Сердце не выдержало неожиданного выстрела и разорвалось. Лишь на лине осталась лежать тихая улыбка счастливого человека. Бор. Панков. ...И жизнь, как моря, пенный вал, Корабль земли несет в безвестье... Я видел море—Я слыхал Его причудливые песни... В свирепый шторм. Под ветра вой, Распустят волны пеной косы, И мчатся шумною гурьбой. И бьются с плачем об утесы. В такую ночь не снятся сны. Лишь ветер звонко балагурит. И хочется лететь за бурей На гребне бешеной волны. 20 Песни моря.
—Эй!—Не зевайте! —Есть!.. Готовы!... —Правь на штирборт!—Левей комса!... Крепится киль, Йорд-ост суровый Поет и плачет в парусах. На вахту в шторм бодрей иду Стоять, Зюйд-вестку нахлобучив. Эх, так и хочется мне тучи И море захватить в узду. Ни зги... Лишь спорит с валом вал, Корабль стрелой летит в безвестье... Я видел море.—Я слыхал Его причудливые песни. Вик. Южный. 21
Вчерашнее. Яблочко. Ой, яблочко, зеленое! Походные года!.. Течет, шумит под кленами Кровавая вода!.. Ненайденый, непойманый, Смотаюсь на межу, Обвешуся обоймами, И шпалер заряжу. За хлопцем ветер гонится, По шляху дым костров Бтденовская конница Сзывает батраков. Так ехали, так топали, Сквозь села по степи. С Триполья, с Конотопа-ли Всю шашку иступил. Долиною-ль, дубравою, В закат, через сады! И над прудами яворы Клонились до воды. Не кланялись, не падали Привстав на стременах, Рубились листопадами, Где стыла тишина, Катилися за яблочком, Через веселый край... Громада! Хлопцы храбрые! Из плена выручай!.. Обрили черну голову, И взяли в шомпола. И выжгли очи оловом, Что-б ближе ночь была! Что-б пулей сбереженою, Врагов найти не мог!.. И вышел без буденовки С бандурой через лог...
Любимая не приняла, Никто узнать не мог! И мать седая вынесла Буханку на порог. Куда же нам сворачивать?.. Ой, бандурист, играй!.. С калеками незрячими, Зеленый ласков край. Встречают в селах ласково Слепого бедняки... С поводырем Тараскою, Идем с большой реки. В груди слова как голуби, И в думах старина. За хатами, за селами, И рожь, и тишина. И под родными кленами, Поет про тишь вода. Ой, яблочко... зеленое! Счастливые... года... Д. Лесной. На фронт. Зеленый вихор тополей, Ровесников нашим ребятам, Расплескивал полным ушатом Пахучего воздуха клей. И вечер был чистый и звонкий; В реке чуть плескалась волна; А в небе по звездам луна Скакала шальным жеребенком. Курчавился серый перрон. Курчавился пустырь ромашкой... В тот вечер заводская «бражка» Комсу провожала на фронт. — «Прощай! Может быть навсегда»!.. Прощаясь, звенела тальянка... Минуты вели перебранку, Считая ребячьи года. «Эм яблочко»—звякнул вагон. «Эх, яблочко»—крикнули дали... Колеса о рельса стучали, Родной покидая перрон.... Виктор Полторацкий. 23
НЕДАВНЕЕ За рекою белые солдаты, А дорога к белым не легка... На заре околицей за хаты Увели к обрыву паренька. У обрыва хилые осинки Собрались толпой погоревать... Вспомнил милой синие глазенки, Эх! пришлось так рано умирать. Жизнь ведь так красива и понятна, Неужели сгинуть навсегда? Не прийти к станкам своим обратно, Вновь не знать фабричного труда. Эх, еще-б пожить хотя немножко, Уж и дал бы волю он рукам... Вспомнил мать—наверно у окошка, Ждет-пождег родимого сынка. От тоски старушка поседела, От кручины выцвели глаза, Ой, попал ее любимый к белым, Не придет, как с фабрики, назад. Выстрелы... и снова стало тихо. Закружила в омуте вода, И напрасно старая ткачиха Будет сына к дому ожидать. Павел Лосев. О д р у г е. Когда шумели вьюги— В тот вечер голубой Мы обнялись два друга Готовившихся в бой... А друг—неповторимый Застенчивый такой Понятный и любимый С кудрявой головой. Кудрявые волосья— Под цвет белесый льна, Но видеться пришлося В последний вечер нам... Он был не суеверен, Но в вьюгу и в мороз С кудрей своих доверил Он мне пучек волос. 24
Я их как клад и знамя Омытое огнем, Дрожащими руками Запрятал молча в шлем. И вечер был и буря... ...И бой был. . Мы в бою... Он потерял не хмурясь Жизнь смелую свою... Без ужаса во взгляде И под свинцовый свист Упал как на эстраде От выстрелов артист... А где нибудь имел он И бабушку, и мать... Не каждый в битве смело Умеет умирать. Бои сошли ликуя, Как волны, бросив плес... Но все-же берегу я Пучек его волос. Он птицей перелетной Нашел в земле кровать. Учитесь беззаветно За волю умирать... Павел Слесарев. Люди-звери. (Отрывок). ... На станции поезд, приготовленный для последних госучреждений, был уже выведен с запасного пути. Фыркая, как собака, паровоз изрыгал громадные клубы дыма, окутывая ими вагоны и станцию. К вагонам спешно подвозились и грузились различные вещи, нервно горячась усаживались люди, бегущие от расправы белых. Вот вскочил на подножку вагона, отдавая последние приказания, т. Б.—начальник обороны города и поезд, злобно рванувшись, пошел. Засопел паровоз, как будто получивши насморк, запели свою нудную песнь колеса. Замелькали телефонные столбы, переезды. Все дальше и дальше уходил город. Паровоз развивал максимальную скорость, т. к. в город, с минуты на минуту, должны были войти
белые. Вода в водомере быстро исчезала, стрелка манометра тревожно билась, пар со свистом вылетал из котла... — Если мы еще хоть на одну атмосферу увеличим давление, котел может взорваться—тревожно заметил машинист кочегару. Пусть уж лучше на воздух, чем живыми сдаться в плен! — Ты прав, Миша!—растроганно, пожимая руку, проговорил машинист.—Но знаешь, все таки жалко паровоза: я на нем почитай лет 20, сыном родным его считаю. —Смотри, что это там белеется? плохо вижу, не разберу—проговорил машинист, высовываясь из окошка. — Где? — Да вон, около переезда! — Это казаки! Видишь, блестят пики. Они нас догоняют. Пустим быстрей—кидай больше дров! Уйдем или взлетим на воздух! Началась погоня, не на жизнь, а на смерть. Паровоз летел, фыркая и отплевываясь дымом, изрыгая из своей пасти тысячи искр. Бешено вращались поршни, жутко свистел пар, стрелка в манометре неумолимо двигалась к предельному давлению. Мчались казаки, тесно пригнувшись к седлу... Прошло несколько мгновений—казаки стали отставать, их измученные лошади сдали. Поезд уходил все дальше и дальше. Казалось, что люди, сидящие в поезде, спасены от зверской расправы белых... Вдруг поезд судорожно подергиваясь, как человек в предсмертных конвульсиях, остановился. Из окон высовывались обезумевшие от ужаса люди, выскакивали на полотно железной дороги, стараясь добежать до паровоза... Но меткие залпы подоспевших казаков прерывали их безумный бег и они, точно споткнувшись, падали в предсмертных судорогах. На полотно железной дороги с торжествующим диким криком влетели казаки. Обезумевшие люди старались укрыться в лес, но озверевшие казаки, опьяненные жаждой крови, настигали их... Тов. Б. выхватил наган, решив дорого продать свою жизнь. Сильный удар в голову сзади опрокинул его. 26
Озверевший начальник отряда «человек-зверь», как его звали в войсках, страшно ненавидел красных. Увидя ярко-красную звезду на гимнастерке т Б., он с ожесточением принялся рубить своей кривой казацкой шашкой и топтать ногами уже бесжизненное тело. В паровозной будке, судорожно уцепившись за рычаг, с рассеченной головой умирал старый машинист. На подножке обливаясь кровью, висел Миша- кочегар... Не много людей спаслось от дикой расправы... Почему же остановился поезд? Ехать вперед было нельзя—рельсы были разобраны .. Стародубов. ТРИДЦАТЬ. Встал завод. Станки утихли. Голод... Стоны... Слабый крик... Закружились злобно вихри Окровавленной зари. Слева—враг, Направо—недруг, Впереди—сверкает штык, За спиной В туманных недрах Разлетаются мосты. В синий вечер, В тихий вечер, На дороге у казарм, Рассыпала плач далече Заливная «гармоза». Как-же жалобам не литься, Болью сердце теребя: Провожали ровно тридцать Полных нежности ребят. И туда, где были муки, Где страдания без слез,— Под шальные перестуки Утащил их паровоз. Дни умчались журавлями, Грустный клекот затая. И осталась только память О победах и боях. 27
Стали снова песни литься, Где-то сгинул гнев и стон... Не пришли обратно тридцать К звону, к шуму веретен. Над курганом ветер белый В синий вечер дал обет: —Тридцать юных, Тридцать смелых Будут знаменем в борьбе! Павел Посев. У братской могилы. Край зеленый!— Как еще сказать, Все в тебе мне дорого и мило.. У реки как плачущая мать— Верба, сгорбилась над братскою могилой. Жизнь течет как в берегах вода, Разукрашивая камни перламутром.., Кто-же знает: может быть тогда Было тоже солнечное утро. Может быть сюда их привели После ночи долгой и бессонной; И от свеже копанной земли Показалась жизнь такой зеленой. Захотелося об этом рассказать— Некому... Враги не пожалеют... Может быть припомнилася мать И немного стало тяжелее. Только самый, самый молодой,— Улыбнулся, словно невзначай как, Увидав как быстро над водой, Пронеслась серебряная чайка. И улыбку будто сторожа, От свинца качнулся воздух зыбкий; Просто так: курок слегка нажать— И не станет жизни и улыбки. II не стало... Молча подошли, Так же молча закопали яму. И остался бугорок земли Вместо жизней юных и упрямых... А в речушке кольцами вода Разукрашивала камни перламутром; Да, наверное тогда Было тоже солнечное утро... 28
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4