По залу прошел шипящий свист, будто горел примус. Лицо Сухова покраснело, надулось и искривилось, губы свернулись трубочкой, глаза почти совсем закрылись. Он неимоверными усилиями давил из себя слово. Наконец появились первые звуки: —Тов... На полслове опять свист более короткий и скоропалительное окончание ...вварищи! Лица ломались улыбками. Глаза весело смеялись .. Новый длинный, тянущий за нервы, шипящий свист говорившего... Председатель собрания решил прервать. —Товарищ Сухов!—обратился он к нему. Тот вздрогнул, смял горькую гримасу и повернулся к нему. —Вам трудно говорить. Напишите лучше об’яс- нение... Сухов непонимающе посмотрел на него, на ухмыляющихся ребят и тут только вспомнил, где он находится. С’ежившись и опустив голову на грудь, он красный, как помидора, тихо поплелся к выходу. Ему было стыдно за себя и остаться в зале он не имел сил. У двери сердце кольнул уже не сдерживаемый открытый смех аудитории. У него не было сердечных друзей с кем бы он мог поделиться своими горькими и радостными мыслями. Да он и не имел возможности этого сделать: он заикался. И человеку надо иметь великое терпение выслушать Сухова до конца. Вести с ним беседу — значит потратить время на скуку, на проявление жалости к заике и вынудить его самого мучиться и страдать. Поэтому ребята просто избегали его. Шурка прошел в соседнюю комнату и сел на диван в полутемном уголке. В тишине хорошо было предаваться мыслям. И от того, что он больше думал, чем говорил, на его высоком крутом лбу всегда змеились три неглубоких, никогда не сходящие, морщины. Произвольно, механически Сухов попросил слова и одумался только стоя перед собранием и за это он себя ругал, как умел. По своему развитию он мог бы многое сказать дельного н полезного, но Сухов молчал. Он смотрел умными наблюдательными глазами на окружающее и боролся с внутренней необходимостью высказаться. 15
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4