Не раздумывая, Тимофеев в сапогах, мазаных брюках и рубашке кинулся за ним и поймал утопающею в тот миг, когда он опускался на дно. Вначале утопающий вырывался, царапал руки Тимофеева, но истощенный в тщетной борьбе и переживаниями снова впал в беспамятство. Лишь на берегу, лежа на спине в пахучей траве, после рвоты Сухов с трудом прошептал на ухо склонившемуся над ним Тимофееву: —Зачем вы меня спасли?.. Я хочу смерти... —Брось милок!—Весело успокаивал его Тимофеев. —Все мы страдали, переживали, мучились, а теперь смотри-ка живем не тужим. Лучше успокойся... Ты лучше проживи свою жизнь, а смерть сама придет. И верно. Как он не мог догадаться самого простого: не один же он страдает; у каждого свои мелочи и мелочишки, которыми человек мучается. Ведь живешь только один раз... Сухов подбодрился и проявил желание итти домой. Оба мокрые они, обнявшись, тихо поплелись по саду. Дома Тимофеев кратко вслух сказал, что произошло небольшое несчастно и лишь отцу—старому, согбенному, бородатому кузнецу на ухо выразил желание— не выпускать из виду сына. На все расспросы матери и отца, на молчаливые укорные взгляды братишек и сестренок Шурка отмалчивался, упорно повторяя одно: —Оправлюсь—расскажу; оправлюсь—расскажу... Лежал на кровати в сухом, смененном белье. На столе горела лампа, приветливо озаряя нахмуренные лица. Шурке было тепло и уютно. Поймав на себе устремленный взгляд отца—Шурке стало жаль его. Захотелось старика успокоить. Обыкновенных родительских ласк Шурка почти не видел, выразиться словами также не мог, а поэтому не сумел бы достаточно хорошо и просто рассеять думы родных. Оставался другой, неодушевленный его друг—скрипка, которую он и попросил подать. Шурка, сидя на кровати, заиграл. Ему одному известные грустные напевы закружились по комнате и невидимым облаком звуков, облагораживающих и очищающих от дурных мыслей, выносились в раскрытые окна в тихую летнюю ночь. 18
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4