СВЯТОСЛАВ ПАВЛОВ СТОЙКОСТЬ ЯРОСЛАВЛЬ ВЕРХНЕ-ВОЛЖСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО 1987 стихи
Рецензент член Союза писателей СССР П. П. Голосов 4702010200-63 П М139- ( 03) - 87 Р2 © Верхне-Волжское книжное издательство, 1987.
КОРОТКО О СТИХАХ СВЯТОСЛАВА ПАВЛОВА Стихи Святослава Павлова отмечены суровой и . беспощадной правдой войны. Они воссоздают ее не стилизованно на фоне традиционных книжно-кинематографических декораций,' а в дыму и огне жестоких боев, в неизбежности многих смертей и увечий, когда война осмысливается как тяжелейший труд, необходимость которого диктуют любовь и преданность Родине, святая ненависть к ее врагам. И потому видение войны у Святослава Павлова — свое, личностное, в описании ее он старается избегать красивых и возвышенных слов, звонких фраз и парадных сцен. Не отступая от истины, он рисует ее скупо, без аффектации, словно щадит своего собесед- иика-читателя. Оттого рисунок его стиха —графичен, палитра красок приглушена и сознательно обеднена. Смелость и достоверность его — сродни солдатской смелости и правдивости фронтовика, участника описываемых событий: Предвестник смерти — ворон, каркая,. Его нашел среди берез. Боец очнулся, кровью харкая, Увидел солнце и пополз. Собранные Святославом Павловым воедино, стихи о войне представляют своеобразный солдатский дневник, человеческий документ огромной силы. В сущности, это рассказ поэта о собственной воинской судьбе, начавшейся прощанием с матерью у эшелона и закончившейся тяжелым ранением и мужественной борьбой за жизнь на госпитальных койках. Поведение лирического героя С. Павлова в госпитале не менее героично, чем на фронте. Определенный аскетизм стиля, нарочитая подчас корявость его, мужественная сдержанность эмоций ассоциируются с тяжким солдатским подвигом, о котором и повествует автор. Суровая искренность и жесткая достоверность стихов Святослава Павлова —честный, добросовестный вклад в литературу о Великой Отечественной войне. Эта книга, несомненно, необходима людям, особенно молодежи, особенно в наше время... Юрий Синицын, член СП СССР
Военной теме не изменю. Погибших солдат не забуду. Я из ночи выполз навстречу дню Их подвиги славить всюду. О самом тяжелом писать берусь И помню пословицу, братцы: «На фронте крови боялся трус, В искусстве — ханжи боятся». Пою не тем, кто от боли бежал, Любовь рассыпая над розой, А тем, кто на смертных стоял рубежах, В веках застывая бронзой. Тому, кто шел под взрывной волной К свинцом гудящим высоткам, Кто флаг высоко пронес над собой, Из зорь израненных сотканный. * * *
ИЗРАНЕННЫЕ ЗОРИ * * * Народ роится у билетной кассы. Шум, плач и ругань, давка у стены. А девочка играет рядом в классы, Не думая об ужасах войны. Забыв на время горе и утраты, В кривых квадратах прыгает она. Да, карт в планшетах строгие квадраты,. Конечно, знать девчушка не должна. То нам по ним карандашами шмыгать Под сумрачным накатом блиндажа, По азимутам ночью роты двигать, Огнем атак врага теснить и жать. Чтоб худенькая эта попрыгунья Не слышала вокзальных дрязг и склок, Не видела бомбежек в новолунье, И знала б только нежность русских слов. Снял вещмешок. Легко вздохнуло сердце- (На дне мешка лежал сухой паек), Достал консервы, вынул пайку хлебца, Окликнув, подозвал к себе ее. --------- 5 --------
— На, девочка! Бери. — Спасибо, дядя! Испачканные пальчики дрожат. Не на меня, а на консервы глядя, Благодарит. Паек к груди прижат. Уже забыты на земле квадраты. Счастливая, торопится в толпу. Покажет маме, чем теперь богата.... Летит навстречу тополиный пух. * * * Последний поцелуй с тобой... Не лучше ли Уехать было, не прощаясь, сразу, Чтобы воспоминания не мучили, Звуча в ушах простой прощальной фразой... Чтобы, дымя в затишье самокрутками, В нолях войны, где ветры смерти веют, Не восторгаться нежно незабудками, Что, как глаза любимых, голубеют. 6
* * * Говорили недолго. Простились мы сразу. Не успела разлуки печаль потрясти. Слезы матери старой, как будто алмазы, Мне хотелось собрать, чтоб согрели в пути. Одиноко она у вагона стояла, И над нею летел дыма серого клуб. Дверь вагонная накрепко взгляд приковала. И слетали напутствия с маминых губ. Руки точно искали какую потерю... В толчее этой, в шуме, в проклятьях войне Повторил я беззвучно: родимая, верю, Слышу, как твое сердце стремится ко мне. Паровозным гудком фронт от тыла отрезан. Ты рванулась к составу и вдруг замерла. В скрип вагонных досок, в лязг и скрежет железа, В буферов перестук жизнь меня унесла. Уползал эшелон, уползал за лабазы. Ты стояла, пока не замолк стук колес. И бессчетно твердила одну только фразу: «Ну, зачем этот поезд сыночка увез...» 7
* * * Нас провожал училищный оркестр, Перед отправкой в путь играя марши. Прощаясь с теплотой родимых мест И с юностью, — мы становились старше. Стемнело быстро. Но никто не спал. Не отправляли долго. Напряженно Замасленные ребра черных шпал Держали груз заполненных вагонов. Солдаты в наступившей темноте Курили, балагурили, молчали И три часа томительные те У двери иль на лавках коротали. Дозорные ночей —прожектора Беззвездное ощупывали небо. А кто-то пошутил: «Ну, что ж, пора С крупой махры сжевать нам крошки хлеба». Не осознав, какие ждут дела, Братва, свисток отправки узнавая, Ликующе на нары поползла, Нестроганые доски обживая. 8
Поля, перелески, клубы облаков. Мелькают столбы телеграфные. Вагон добровольцев, за ним —штрафников, — Бегут в эшелоне, как равные. Военным из тыла —единый маршрут: Фронт и передняя линия. Там травы замедленно тлеют, как трут, Там — темное небо, не синее. Там самое пекло. Воронок не счесть. Штыки будут в схватках затуплены. На равных там будут проступки и честь Горячею кровью искуплены. * * * Заказ 19 9
ШИНЕЛИ Китель снят. Надета гимнастерка. И курсантов не узнать ничуть. И дала вместо сапог «каптерка» Бутсы и обмотки в дальний путь. А шинели на плечах остались Памятью училища. Они И роднее, и теплее стали В эти неприветливые дни. Им, шинелям, стук вагонов слушать, Бег колес, что ночью —веселей. В тряске нар и грохоте теплушек Зябко ощущать сквозняк щелей. Согревать в мороз, а в ливень мокнуть, Всех ветров удары принимать И с тоской смотреть в чужие окна, Вспоминая дом родной и мать. И в бою, в сплошном стрельбы разгуле, Нет, не нас, а это их вперед, Ошалев, пронзит, проколет пуля, Иль осколок черный разорвет. Нашу боль ранений испытают, Трогательно, бережно любя. Нашу кровь горячую впитают, Соберут по капельке в себя. Ведь не зря солдатам выдаются Верные суконные друзья... С ними наши плечи расстаются, Видно, — только в землю уходя. 10
Гремел обстрел, воронки рыл. В огне казалось временами: Земли магнитный полюс был Не где-то там, а здесь — под нами. Земля притягивала грудь С огромной силой. И казалось, Что кровь, тяжелая, как ртуть, С трудом по жилам продвигалась. Казалось, свет дневной погас, И на спасенье шансов мало. Глаза и губы сотни раз Горячим ветром обжигало. В сплошном чаду спирало дух. Мы вздох с огнем чередовали. Отчизна! Выстоять в аду — Обет тебе вчера давали. А нынче сдерживали шквал, Сердцами и судьбою слитны. Нас голос жизни поднимал В атаку с пяди той магнитной. 11
* * * Метлою тьмы война смела огни, Но постепенно город с этим свыкся, И мало кто глядел, когда над ним Прожектора в ночах писали иксы. Вдруг радио рождало звук. Был он Протяжный, с частотою неизменной. Людей рабочих напряженный сон Внезапно поглощал хаос вселенной. В потемках ищешь ватник и штаны, — А репродуктор произносит строго Средь темноты сплошной и тишины: "Внимание! Воздушная тревога». И в этой спешке, в этой суете Был вой сирены неприятно-режущ. И женщины испуганных детей Тащили в полумрак бомбоубежищ. Дежурные, привычные впотьмах, Из окон слуховых на крыши лезут. Торопятся на пост и, впопыхах, Гремят обувкой по листам железа. А емкости с водою и песком На чердаках едва найдешь на ощупь. Гул нарастает в небе, и кругом Разящий птиц стальных зенитный росчерк. Разрывов вспышки. Содроганье звезд. Прожекторов лучи по небу рыщут. В ущербный серп луны, что в небо вмерз, По временам, как длинным пальцем, тычут. Налеты... Не один порой, не два... Как напряженно ухо ожидало Услышать долгожданные слова: "Воздушная угроза миновала. Отбой!» 12
Предвестник смерти — ворон, каркая, Его нашел среди берез. Боец очнулся, кровью харкая, Увидел солнце и пополз. Рождался день. Заря горячая Глаза бойцу до боли жгла. Он жмурил их. Жизнь, не сворачивая, Вела по компасу тепла, Тащила тело стопудовое По острым сучьям и корням, И капала роса багровая, И растекалась по листам Травы, примятой грудью воина... Он смерти полз наперекор. А сердце билось с перебоями, Как перегруженный мотор. Но пел сверчок, Лягушка прыгала, И лес шумел со всех сторон... Жизнь Побеждала, — К солнцу двигала И отгоняла Сон и стон. * * * 13
Шлепались осколки и шипели В мутно-желтых лужах дождевых. В глиноземе каски и шинели У друзей веселых, боевых. Да и сам я выгляжу не чище, Но пока судьбу благодарю. Смерть меня по белу свету ищет, — Я ж сижу в окопе и курю. Дождевые, дымовые тучи Под лучами солнца расплылись. Радостно, что ты такой живучий — Как воздетый к солнцу клейкий лист. И, возможно, от дымка махорки Так легко, и не страшит обстрел. Сладко на душе, хоть в мире горько, — Будто сердцем землю отогрел. Старшина обедом наспех кормит. Сам, как мы, не брит и весь промок. Справа пень задрал кривые корни, У воронки —парочка сорок. Рядышком — кустов каких-то заросль Зеленью листвы ласкает глаз. А минутой раньше всем казалось: Не спасет ничто в окопах нас. * * * 14
Острый скрежет, лязг и визг металла И ударов гул брони о бронь. Сила силу сбила, разметала. Только дым зловонный и огонь. Танков боевые развороты Были здесь, —теперь видны вдали.. Гром «Ура!» и топот ног пехоты — За освобождение Земли. * * * * * * Хлюпанье, бульканье, пузыренье, Вязкость жижи, туман болотный... Обманывает утомленное зренье, — Сказывается желудок голодный. Стволы деревьев становятся толще. Черная топь за спиною осталась. Твердая почва... Но сил нет больше. В измотанном теле сонливая вялость. Воздух промозглый застыл без движенья. Потертые ноги ступают худо. Мешка вещевого к земле притяженье, Да вес автомата —до полупуда. В местах незнакомых, в местах угрюмых, Пусть вооружен —одному жутковато. А ночь находит, сгущая сумрак, И окружает привал солдата. Но надо к своим продираться ночью, Забыв усталость, мозолей жженье. Идти вслепую, идти на ощупь, Выкарабкиваться из окруженья. 15
* * * Под утро молчанье ночное треснуло. Опять земля содрогается с болью. И каждый глоток воздуха пресного Насыщен горечью, пылью и солью. Я падаю ниц, а земля так упружиста! Я замер. Лежу. А разрывы все чаще. Не птица, а смерть над равниною кружится. Не пульс на виске —молоточек стучащий. Фунт лиха с лихвою судьбина отвесила, — Неси-ка, а как — тяжелее, как — легче?.. Не раз попадали в кровавое месиво: Погибнут одни, а других —покалечит. При каждом обстреле надежда изменчива. Уже привыкаем к потерям, страданьям. Но то, что для нас стало символов! вечного, Не станет, не станет, не станет преданьем. * * * В эту пору кричат журавли В низком и холодеющем небе И стерня на просторах земли Вдруг опять нам напомнит о хлебе. В эту пору осенней тоски Зеленеют уже озимые. И хотя далеко, а близки Дни ушедшие, но дорогие. Мы не скоро вернемся домой. Предстоящий путь долог и труден... Небосвод, заметенный войной, До конца наших дней не забудем. 16
* * * Словно конь испуганный, метался, Укрытия ища, автобус наш. За ним бомбардировщик вражий гнался, Бомбил, пикируя... Вновь заходил в вираж... Снега лежали белизною маркой. Ни батарей, ни деревца окрест. Фашистский летчик не взирал на яркий Знак на машине нашей —красный крест. От страшных взрывов вздрагивал автобус. Сжимались утомленные сердца. Земля в огне кружилась, словно глобус. И напряженно ждали мы конца. Удар... Машина мчится. Значит, промах. Смерть отдалилась ровно на заход. Чтобы спокойней быть, —не ложку брома, — Холодный воздух втягивали в рот. Опять летит. Кровь застывает даже. Мы смотрим с медсестрой, к окну пристыв: Кресты на крыльях, крест на фюзеляже — Летящей смерти черные кресты. Секунды ожиданий —точно вечность. А нервы — будто смотаны в клубок. Удар... Конец —на грани в бесконечность... Как небосвод синеющий глубок!.. Неслись в пространстве красный крест и черный, Один —как жизнь, другой — как смерти знак. Но грузовик, как сокол непокорный, Неуязвим был под огнем атак. Лишь вспоминаю я об этом поединке, — Встает герой шофер в моих глазах. В тот день пробились первые сединки В его коротких черных волосах, у 17
Нас война разбросала по дальним фронтам. Развозили по разным путям паровозы. Где наш дом? Знали только, что он где-то там, Где грустят, ожидая, родные березы. * * * * * * Утихла пальба на окраине дня. На облачном парашюте спуститься Отважилось солнце, и вот для меня Запела в кустах неизвестная птица. Еще не успели остынуть стволы, И рваной земли не обветрились комья, — А птица поет, не ища похвалы, Выводит мотив этот, с детства знакомый. Поистине чудом от смерти спаслась. Такая вот маленькая, а не оглохла. Мне видится счастье певунышых глаз, Хоть птица сама различается плохо. А голос нанизан на нить тишины, И сердце мое то замрет, то забьется, — Натянута нить меж былинок войны: Случайность — и песня, как жизнь, оборвется. 18
* * * Как будто нет живой души кругом. Над крышами села не видно дыма. В покинутый мы хмуро входим дом. Открыли дверь... Пустынно, нелюдимо. И одиноко у стены кровать Стоит тоскливо вещью бесполезной. Одна скорбеть осталась, горевать, — Обглоданный войной скелет железный. Усталые, окончив свой поход, Ошиблись мы, что дом совсем покинут. На кухне нас приветно встретил кот, Водя хвостом и выгибая спину. Он появился черный, будто черт. Не в саже, нет. А просто —черной масти. Он мордочку нам об обмотки тер, Мурлыкал, отыскав кошачье счастье. Откуда вылез, появился он, — Никто в раздумьях не успел заметить. «Кот на войне! Хвала ему! Поклон!» — Спешим наперебой кота приветить. Из вещмешков гостинцы достаем, Суем ему, толкаясь и ревнуя. Но радости, знать, больше было в нем, Чем голода. Он важно ел смакуя. И мы повеселели как один. Посыпались сухим горохом шутки. «А у кота-то, братцы, нет седин. Его войной не запугаешь. Дудки!» В подвале кто-то разыскал кочан Капусты свежей. Ели с громким хрустом. Фронт придает значенье мелочам: Коль дом не пуст —и на душе не пусто* 19
* * * «Живы будем —не помрем», — Говорил один остряк. Мы с него пример берем И, натужившись, живем Кое-как. Уж давно он отдышал, Отгорел, в земле лежит, Но средь нас его душа, И слова его в ушах Так свежи. Он сумел нам удружить. Рассуждать мы стали так: «В самом деле... Что ж тужить... Не помрем, — так будем жить. Это — факт». 20
* * * Немец наши пластинки крутит, В теплоте блиндажей куря. Мы ведем счет каждой минуте. Ждем, когда зажжется заря. Мерзнет бок, коченеют ноги На холодном декабрьском снегу. Обходиться привыкнув немногим, Жар сердец люди тут берегут. Как ночлег без цигарки грустен! Чиркнешь искру кресалом —беда: Немец мину на высверк пустит — От тебя не найдут и следа. Ну, крутите, крутите, гады! Есть вам время вспомнить родню. Наворованным песням рады — Рады ль будете вы огню? Пустит он враспыл ваши души. В небо с громом взметнется стяг. Утром, утром иные «катюши» За Катюшин плен отомстят. ...Стынь морозную музыка режет. Гром динамиков нервы рвет. Ах, когда же, когда забрезжит?! Ах, когда эта ночь пройдет?! 21
Тьма ночная в улицах застыла. Город спит тревожным сном войны, И всю ночь идут колонны с тыла, Позабыв, что есть на свете сны. Помню я, что ты писать просила. Я опять винюсь перед тобой... Но всю ночь подтягивают силы, Чтоб наутро развернулся бой. Вот и я в ряду бойцов шагаю, За поход обмотки пропыля. Запылают завтра, дорогая, На рассвете небо и земля. И поверь — не хвастовством болею, — Но уж так на фронте повелось: Биться надо, крови не жалея, Вкладывая в схватку месть и злость. * * А
Первый иней на травах — Будто соль проступила. В октябре переправа Хоть кого б простудила. Но солдат закалился Холодами, жарою... Коль от пули свалился — Вместе с нею зароют. Выпил водки — согрелся. Закурил —и жить можно. Что —пешком, что —по рельсам, Путь —в мытарствах дорожных. Грязь в траншеях месил он. Не одну знал утрату. Что другим не по силам, — Покорялось солдату. * * * 23
* * * Солдат повалился, не изменя Вращенья земли кругового. Горячая пуля искала меня — Впотьмах подсекла другого. Табак не докурен, покинут ночлег, Не допита порция водки... Погиб человек, отходил человек, Обутый каптеркой в обмотки. Но остывающий пулемет Рука подняла — другая, И палец вновь на гашетку жмет, Оружию жить помогая. ...Век не прикрыв, убитые спят, А в черных глазницах у нас От горькой, нещедрой слезы шипят Горячие уголья глаз. 24
Средний Дон, Средний Дон... Переправа в ночи. Полыньи от бомбежек вечерних на льду. Круча берега хмуро над нами молчит. Лишь обозы скрипят, да солдаты идут. Средний Дон, Средний Дон... Поднимались с трудом На высокий твой берег, устало пыхтя. Позади мы оставили Малый Мамон. Сколько разных селений на дальних путях! Не гадали, не думали мы, Средний Дон, Что случится владимирцам встреча с тобой. Пусть не скоро —узнает родительский дом, — От Большого Мамона мы двинемся в бой. Славным знаменем полк наш гвардейский ведом. Сталь отваги прорвет оборону врага. Станут волны пшеницы густой, Средний Дон, Шелестеть, омывая твои берега. Победить — это честного сердца приказ. Будут биться курсанты один за троих, И навечно останется кто-то из нас Средь хлебов золотых слушать песни твои. * * * Заказ 19 25
Нет, снег на фронте белый — редко. Он часто черен или ржав. Его видал, кто полз в разведку, К нему щекой своей припав. Кто в злой мороз лежал в окопах, О ствол горячий пальцы грел, Кто юность на войне ухлопал, Но и врага не пожалел. Кто губы жег, куря махорку, Хранил кресало и кремень, Грыз наста ледяную корку В полях, вдали от деревень; Кто над товарищем убитым Ронял слезы тяжелой ртуть; Кто не был славою забытым, Кому звезда сошла на грудь; Кто сединой покрылся рано, Кто видел смерть, кто слышал стон, Кто лично знал, как ноют раны Ночами, выкравшими сон. Верна ты, память фронтовая... Не позабыть и мне вовек, Что ржавым, черным он бывает, Такой родной нам белый снег. * * * 26
* * * Густела кровь израненной зари, И охали орудия устало. Бескрайний снег степной дымился ало. Бой затихал, окопы разорив. Лежали мы, в руках винтовки сжав. Жизнь через раны с кровью выходила, Та жизнь, что жадно Родину любила, Едва на ноги в колыбели встав. Коль суждено —достойно мы умрем, — Не отойдем, хоть взрывы нас контузят. Смерть не страшна тому, кто видел ужас. Враг не пройдет, покуда мы живем! * * * Лют мороз, до костей пробирает. Прерван сон. Я несу караул. Плоховато шинель согревает. Все пространство ветер продул. Вдох—до спазмы, а выдох —дымом. И вонзилась в тело, как нож, Эта вьюга, встающая дыбом: Все тепло мое вытрясла дрожь. Погляжу на друзей хоть немножко — Спят вповалку, ежась во сне. За обмотку втиснута ложка, Фляга и патронташ —на ремне. Пусть ребятам спится спокойно, Пусть им снятся сады в цвету, Пусть на время забыты войны, — Мне их помнить. Я на посту. 27
Я видел раз конец дороги, Что жизнью издавна зовут... К нему метнулась мина в ноги.. Солдат в обмотки был обут. Когда взметенное осело И дым рассеялся взрывной, — Взглянул — и не увидел тела Я на поверхности земной. Как часто долгими ночами, Глаза бессонные прикрыв, Когда орудия молчали, Я слышал, видел этот взрыв. И думал, что в селенье где-то, За фронта крепкою спиной, Старушка плачет до рассвета, Жене не спится за стеной... * * А 28
«Слушай, нам умирать нельзя», — Ободрял себя человек. Только смерть, что рядом ползла,. Все хотела коснуться век. В пересохшем горле —комок. Не проглотишь его никак. Гимнастерка сыра —промок. С четырех сторон сырь да мрак.. Нестерпимо в боку горит. Тяжела, непослушна нога. Сам себе человек говорит: «Не нарваться бы на врага». Осторожно ползет солдат: То рубашку порвет на бинт, То испарину сгонит со лба. Чутко ночь фронтовая спит. Долго полз через силу он Меж воронок и мертвых тел, Да подвел неожиданно звон — Чью-то каску оружьем задел. Словно током ударило вдруг. Сердце будто сковало льдом. Слышит криков чужих испуг. Слов немецких стена кругом. Под свинцовым шквалом стрельбы Притаился в траве густой. Сохрани его, ночь, в живых! И пройди, рассвет, стороной!.. 29
* * * Руками взмахнула и ахнула. Споткнулась, рухнула в пыль. Не грохнуло. Не бабахнуло. С землей не взлетел ковыль. Коварной, шальною пулею Нагрудный пробит карман — Девчонки, что звали Юлею, — Целительницы наших ран. Увидел лицо ее белое, Недвижные пальцы рук... И наши сердца огрубелые Захлестывал горестный стук. Сроднило нас время суровое На черном взрывном ветру. Любили ее, чернобровую, Не как медсестру — как сестру. 30
Почерк неровный, с ошибками старыми, — Как мне знаком он, как близок и дорог! — Мать это пишет рукою усталою, Разворота вдовьих горестей ворох. Кое-где строки размыты, размазаны... Знаю: когда мне на фронт письма пишет, — Слезы глотает и давится спазмами, В треске еловых полей взрывы слышит. Знаю: в пургу, к вою ветра прислушавшись, —- Слабое сердце ее больно бьется. Если на сына вихрь снежный обрушится, — Мамы предчувствие не ошибется. Разве забудешь глаза ее ясные, Если любовь ее рядом с тобою Пристально смотрит на бомбы фугасные, Небо пронзившие голубое? Коли в бою паду за Отчизну — Весть привезут на родную сторонку. Руки ее скорбно голову стиснут, Горе слезами зальет похоронку. Скажет соседям: «Как на сердце худо...» Текст заучив тот, что кровь в жилах студит, Слепо надеясь на редкое чудо, Тайно, Но ждать Все равно она будет! 31
Как резанул по сердцу он Крик раздирающий и громкий, Когда озябший почтальон Принес в деревню похоронку. Как будто жизнь оборвалась В том иссушенном женском теле. Из воспаленных впалых глаз Слеза выдавливалась еле. Кто скорбь не ведал — не поймут, Как весть дверной косяк шатнула. Со взглядом, устремленным внутрь, Ты, словно в пустоту, шагнула. Был в жизни у тебя один Лишь сын —надежда и опора. Он помнил свет твоих седин И все писал —вернется скоро. Один... И нет его теперь. Свет дня метель замельтешила. Беда пришла, открыла дверь, Надежд и сил тебя лишила. Портрет солдата со стены Смотрел —такой родной и милый. А ночью лапой тишины Схватило горе с новой силой. Как быть?.. Как жить?.. Напрасно ждать. Сын не придет. Сын не вернется. Ни згн в несчастье не видать. Стоят часы, а сердце бьется. * * * 32
Командир, молодецки подтянут, Взглядом стрелку часов подгонял. Водки порции в банках жестяных. Тень черна от скупого огня. — Старый год строгой памяти отдан! — За минуту до срока комбат С наступающим Новым годом Поздравлял утомленных солдат. Зимних звезд теплело сиянье, Улыбалась за дверью луна. От жестянок консервных бряцанья Начала веселеть тишина. Даже мелочь на фронте значима. Скрытый смысл уловили умы: С наступающим... это значило — В наступление двинемся мы. * * * * * * Шел март, но холод дьявольский стоял. Жить становилось что ни день — противней» На тонкие ворсинки одеял Под утро оседал неслышно иней. На отопленье не хватало дров. В войну часты подвозов перебои. И каждый в койке госпитальной дрог, Накрывшись одеялом с головою. 2 Заказ 19 33
С продуктами не веселей дела. Давно исчезла из лапши тушенка. До тошноты противною была Помазанная каплей масла пшенка. В глазах врачей читая свой конец, Лекарств приняв почти до перегрузки, Денатуратом пахнущий сырец Без тостов пили мы и без закуски. Его прописывали тем, кто умирал, Кто, ослабев от ран, чурался пищи, Чей шанс последний был ничтожно мал, Кто, веру потеряв, надежд не ищет. От быстрой выпивки кружилась голова. Сон алкогольный вмиг слепляет веки. Скорей заснуть, а там, —хоть трын-трава, — На грани смерти думали калеки. И тот из нас, кто чудом выживал, Кто смерти почему-то был не нужен, Остатки денег шефам отдавал, Просил яичек парочку на ужин Или капустки кислой принести, Или огурчик, пахнущий кадушкой, Картошечки печеной... Я постиг Боль памяти, рассудку непослушной. Забрел случайно в прошлое. И вот Пришлось присесть, подумать, оглянуться. Ведь жизнь сполна оценит только тот, Кто дорого платил, чтоб к ней вернуться. 34
* * * Был так упорен этот взгляд, Что я очнулся. Тишина. Она была черней угля, Черней, чем тушь, была она. Теряя кровь, я замерзал, А смерть сидела предо мной. Лицом к лицу, глаза в глаза — Совсем одни во тьме ночной. Нет, я не вправе умереть. А схватка будет нелегка... Пополз, чтоб тело разогреть. Здоровая одна рука, А у другой есть локоть... Ну... Еще разок. Еще. Еще. Как тяжесть страшную, тяну Я сам себя. Напряг плечо. Руками тело волочу. И ноги тянутся за ним. Как жить хочу. Как спать хочу... Как тяжело рукам моим. Но мне себя нельзя жалеть: Когда ресницы свяжет сон, Оков его не одолеть, Когда навек наступит он. И я все полз, теряя кровь, И губы болью мне свело. Полз, отдыхал, тащился вновь, Пока совсем не рассвело. 2 35
За мной — кровавый след плевков, В груди осколок встал колом. А где-то очень далеко Стоит бревенчатый мой дом. Вот надо мной скрипят шаги, Вот — папироски огонек... Своп. Я жив. Я не погиб. Я крикнуть смог, Но встать не смог. Куря махру из рукава шинели, Когда взбешенный снег метал и рвал, Мы на ветру пронзительном синели, Но от простуд никто не умирал. В боях, где трассы пуль пересекались, Сама собой примета родилась: Чем реже перед пулей пригибались, Тем чаще пуля миновала нас. 36
* * * «Горе убивает только слабых». Человек, сказавший это, — прав. Сила духа знаменует храбрых. Сила духа —бронебойный сплав. Тот, кто шел на амбразуры дзота Или танк гранатой подрывал, Смесью кислорода и азота — Воздухом родной земли дышал. Скорбь и боль щадить нас не умели. Их терпеть учил нас трудный час. По винтовке, по сукну шинели Близнецами признавали нас. Дух солдатский выкован из стали. Сталью славной смелые дела Мы в историю войны вписали — Тем штыком, что Родина дала. 37
* » * Звезда упала, будто пулей сбита, Упала вниз, в обледенелый снег... Война давно прошла, но не забыто Все, что сгорело там, в ее огне. Нам бережливо сохранила память Росистый пот внутри стеклянных фляг И взметы взрывов черными снопами В пустых, грустящих по хлебам, полях. Там васильки приветно не синели Вдоль обожженных, выбитых дорог, Где натирали скатками шинели Нам спины, от которых шел парок... Стихам о фронте — место в каждом зале! Военным песням —высь над головой! Мы заслужили это, коль спасали Своим бесстрашьем на передовой.
ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ * * * Ночь стоит, как черная громада. На больное тело давит мрак. Легкою волною аромата Тянет с клумбы. Там расцвел табак. Восемь ран на теле. Восемь. Восемь!.. Хватит, чтобы в землю лечь, — одной. В складку залегли над переносьем Думы о судьбе моей родной. Мы в огне —температуру смерьте! Каждая минута, каждый час Воевать не с немцем, а со смертью Неустанно призывает нас. И строчит кузнечик, что есть мочи, Будто пулеметчик по врагам. Мы должны осилить эти ночи. Мы, друзья, еще вернемся к вам! 39
Палата номер пять — тяжелая палата. (Не пожелаю я ее вам испытать.) Тут —первый жар гангрен и сил последних трата В надежде тщетной новый день догнать. Отсюда не уйти. Отсюда лишь выносят, Покрывши с головою простыней. Тут люди просят пить (а есть совсем не просят), Вцепляясь в кружку жадной пятерней. Тут медика халат — скольженьем белой тени, Как привидение, — божись иль не божись... Проходит каждый тут леченья все ступени, Не каждому дано вернуться только в жизнь. Тут, все перетерпев, прочувствовав, —познаешь — Сознанье потерять — скорей, чем сон найти. И каждый свой рассвет скупой слезой встречаешь — Нельзя ж так рано юности уйти. Палату номер пять зовут солдаты «смертной»... Пусть нам не говорят... Мы знаем... И молчим. Но выдают глаза, в которых скорбь заметна. Как остро замечать нас жребий научил!.. * * * 40
* * * Заглянуло в окно утро раннее, Разливая долгожданный свет. Раненые, раненые, раненые... Ни одной свободной койки нет. Кончились мытарства подорожные. Провалились щеки, тусклый взгляд. Нестерпимо ноги обмороженные После ампутации болят. Лица обескровленно-свинцовые... Может быть, перед концом пути Из-под одеяла боль высовывает Белые, в тугих бинтах культи. Осторожный луч рубцы болящие Обласкал моим друзьям и мне И уже надежду настоящую Зарождал в сердечной глубине. 41
Вот она, моя метаморфоза: Исходив неровности дорог, На столе очнулся от наркоза, И все понял —нету больше ног. У кого ж в груди оно не дрогнет, Сердце, этот жизни узелок? Ни вперед и ни назад дорог нет, Только стены, только потолок. Чем-то жгучим белый бинт намочен. Соль и горечь сохнут на губах. Жить бы и про синенький платочек Тихо петь. А вот горю в бинтах. Ни подняться мигом, ни обуться. Придавил к кровати груз беды. Как помогут встать и в жизнь вернуться Этих коек хмурые ряды? Пить бы воду кружками большими. Сестры не дают. Им не велят. На часок лекарство боли снимет. Раны двадцать три часа болят. И лежишь безмолвно дни и ночи. Злость истратив, знаешь наперед: Не на фронте! Тут поодиночке Тех, кто послабее, смерть берет. 42 * * *
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4