МАСТЕРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПЕРЕВОДА
МАСТЕРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПЕРЕВОДА ВЛАДИМИР СОЛОУХИН ДЕРЕВО НАД ВОДОЙ ПОЭТИЧЕСКИЕ ПЕРЕВОДЫ МОСКВА СОВЕТСКАЯ РОССИЯ 1979
Художник Е. В. Бекетов Солоухин В. А. С60 Дерево над водой: Поэтические переводы.—М.: Сов. Россия, 1979.— 368 с.— (Мастера худож. перевода). Книгу избранных переводов, основу ее, составляют переводы произведений поэтов Российской Федерации: Расула Гамзатова (Дагестан), Флора Васильева .(Удмуртия), Георгия Ефимова (Чувашия), Равиля Файзуллина (Татария), Абуталиба Гафурова (Дагестан) и стихов Алексея Кулаковского (Якутия), написанных в дооктябрьский период, в годы разгула столыпинщины — злейшего врага национальных меньшинств. Кроме того, в сборник входят переводы с молдавского (Павел Бо- цу), с армянского (Геворг Эмин), с абхазского (Иван Тарба), а также с болгарского, монгольского, чешского и словацкого языков. 70302—211 СМ—105(03)79 168-79 4701000000 Р2 ©Издательство «Советская Россия», 1979 г. Р2 С606
По-прежнему спорным остается вопрос: если поэт или прозаик много переводил с других языков, правомочен ли он эти переводы издавать отдельной книгой под своим именем? Иногда мы чувствуем, что это выглядело бы по меньшей мере странно, иногда нам это кажется естественным и нормальным. А если так,— где же граница странного с естественным и что именно, превращает странное в естественное? Стихи Лермонтова «Воздушный корабль», «Горные вершины спят во тьме ночной», «Они любили друг друга так долго и нежно» мы всегда встречаем в книгах Лермонтова и считаем стихами Лермонтова, хотя указано соответственно, что это из Цедлица, из Гете, из Гейне. У Пушкина есть «Песни западных славян». «Песнь о Гайавате» Лонгфелло включается в издания Бунина. Но все же было странно видеть: Лозинский. «Божественная комедия». Из Данте Алигьери. Кривцова. «Домби и сын». Из Диккенса. Есть какая-то во всем этом едва уловимая грань, которая определяется, может быть, в первую очередь жанром. Имя переводчика полнее сливается с переведенной им поэзией, со стихами. Итак, мы приходим к главному — к выбору, к отбору стихов. Поэт берет у другого поэта не все подряд, а то, 5
что ему наиболее близко, что ему показалось, в отдельных случаях, как бы даже своим. Тогда, переводя, он вкладывает в перевод такую большую часть своей души, что потом стихотворение воспринимается читателями как его собственное, что мы и видим на примере Лермонтова. Отбор стихов для перевода — это тоже ведь способ самовыражения, точно так же, как чтение чужих стихов на каком-нибудь вечере или в кругу друзей. Это вопрос не только литературного вкуса, но и лиричности, склонности к философии (или не склонности к ней), патриотизма, гражданского темперамента и т. д. Короче говоря, это вопрос личности поэта. Личность поэта объединяет стихи разных поэтов, так сказать, под одной крышей даже путем простого отбора, а тем более путем художественного перевода. В эту книгу вошли и такие стихи, которые переводчику кажутся почти своими («Аритмия» Павла Бону, «Яркость» Лиляны Стефановой, «Сила» Благи Димитровой и некоторые другие стихи этих поэтов), но, конечно, и такие стихи, которые никогда бы не пришло в голову написать самому, да и не сумел бы их написать. Не вошли в сборник три поэмы, переведенные в разное время: «Земляки» Отара Челидзе, «Дом в Буджаке» Павла Бо- цу и «Сказание о Хочбаре» Расула Гамзатова. Дело в том, что они по объему составили бы почти такую же книгу. Книга называется «Дерево над водой». В этом названии есть определенный смысл. Перевод — процесс отражения. Написанное на другом языке смотрится в зеркало русской поэзии и отражается в нем. Индивидуальные особенности русского поэта отражаются в переводимых стихах, Вл. Солоухин
РАСУЛ ГАМЗАТОВ ДАГЕСТАНСКИЙ ПЕТУХ Ку-ка-реку! — О наш аварский, древний Петух. Как чист твой голос на заре. Ку-ка-реку! — При шпорах и при гребне. Ку-ка-реку! — На чьем-нибудь дворе, Ку-ка-реку! — Соседям в назиданье. Ку-ка-реку! — В легенде и стихе. Ку-ка-реку! — Напомню вам преданье О нашем славном горском петухе. Когда Тимур с несметными войсками Решил к горам Кавказа подступить, Надеясь чуть не голыми руками Нас покорить, сломить и истребить, Чтоб избежать ненужного сраженья И запугать Кавказа племена, Он нам прислал как бы предупрежденье: Мешок сухого, чистого пшена. Хотел сказать хромой божок Востока, Держа полмира в царственной руке, Что у него народу в войске столько, Как зернышек в подаренном мешке. 7
Гонец обратно прискакал к владыке. Взглянул Тимур, и взгляд его потух: Где было просо, о аллах великий, Теперь зобастый, огненный петух. И понял вождь, что очень даже просто Была его загадка решена: Склевал петух по зернышку все просо, Ку-ка-реку! В хурджине ни зерна! Кто говорит, что каменные кручи Остановили дикие войска? Есть верный слух, что был Тимур проучен Тем петухом аварским из мешка. Со всех сторон войска наш стан теснили. Грозили нам могила иль сума, Но полыхали огненные крылья, Кричал петух, и расступалась тьма, Ку-ка-реку! — Военная тревога. Ку-ка-реку! — Хватайтесь за клинки, Ку-ка-реку! — Уже пылит дорога, Уходят в бой отряды и полки, Ку-ка-реку! О птица золотая, Люблю твой крик, вещающий зарю. Пускай орлов поэты воспевают, А я тебе — будь славен! — говорю. Ку-ка-реку! — И ночь бледнеет в страхе. Ку-ка-реку! — И солнце на плечах. Ку-ка-реку! — В Кумухе и Хунзахе. Ку-ка-реку! — В Цада и Кубачах,
КЛЯТВА ЗЕМЛЕЙ Немало придумано клятв на Востоке, Как розы, цветистых, как гвозди, простых. Аллах-то высоко, а люди жестоки, Железная клятва — оружье от них. Клялись матерями, детьми и кораном... Но это невольно наводит на мысль, Что все повседневно боялись обмана, Быть может, поэтому много клялись. Из всех громогласных, и крепких, и страшных Была у нас клятва весомей свинца. «Землей под ногами клянусь!» —горец скажет И будет на этом стоять до конца. «Землей под ногами клянусь!» —скажет скупо И с этим пойдет на любую из плах. А всей и земли-то — накроешь тулупом. Тулуп-то в прорехах. Земля-то — в репьях. Песок да каменья. Не сыщешь на свете Убоже земли дагестанских полей.
Но в ней перемешаны тысячелетья С пластами истлевших аварских костей. Дождями промыло, ветрами продуло, Огнем прокалило в июльских лучах... Теперь расскажу о соседях аулах, Двух каменных гнездах на голых камнях. Два склона холма. По аулу на каждом. Их холм разделяет вершиной своей. И вот искушенье возникло однажды: Тот холм разделяющий все-таки чей? Не больше, чем нос у хорошего горца, И холм-то меж ними. Но спор,, как обвал — Гремит, нарастая, уж если сорвется... Сперва перебранка, а завтра — кинжал. Вражда безобразна, слепа и горласта, Вот-вот перервется последняя нить. Но старшие все же опомнились: «Баста, Решим полюбовно, а крови не лить! И так она льется у нас непрестанно. Решим полюбовно. Мы в здравом уме». Посредники с разных концов Дагестана Уже собрались на злосчастном холме. Позвали мудрейших, повсюду известных, Чтоб те рассудили и дали совет. Судили, рядили, а дело ни с места, Умно говорили, да толку-то нет. Шумели аульцы, наслушавшись старших, Друг друга речами бранливыми зля. 10
Кричали одни, что «Земля эта наша!». Другие кричали: «Нет, наша земля!» Но вот осенило кого-то. Находка! Мы с этой задачей покончим легко. Давай пригласим из аула на сходку Двух самых почтенных, седых стариков. На спорном холме мы поставим их сами, Чтоб слышала гор дагестанских семья, Пускай поклянутся землей под ногами О том, что земля под ногами — своя. Мы выберем самых достойных из тыщи. Грязнить ли им ложью последние дни? А так как святее той клятвы не сыщешь, То ложно поклясться не смогут они. Когда поклянутся — запишем за ними, За правым аулом тот холм навсегда. Когда побоятся поклясться — отнимем. Как видим, решается спор без труда. Согласны. Два старца уже на примете. Был праздник, и солнце светило как раз. На зов муэдзина в аульской мечети Собрался народ на полдневный намаз. Вверху облака проплывают над нею, А возле дверей, аккуратным рядком, Вон те — побогаче, а те — победнее, Стоят сапоги с сорока стариков. Вон эти сверкают, а эти — в заплатах, Тут — полный достаток, тут — бедность сама. 11
Двум парам из них перед самым закатом Идти по тропинке к вершине холма. Вот срок наступает, но что за смятенье Среди стариков? Зашептались о чем? Как клятву-то дашь? Нападает сомненье. Не дашь — потеряешь тот спорный клочок. За это осудят со временем дети. За клятву накажет, разгневавшись, бог. Раздумчиво топчутся возле мечети Все восемь десятков мудрейших сапог, И те, что богаче, и те, что беднее. На что им решиться в конце-то концов? Но женская хитрость бывает вернее, Чем доблестный ум сорока мудрецов. — Эй, белые бороды, что загрустили? — Сказала Манаши.— Задача сложна? Давно у меня бы совета спросили, Пустого ореха не стоит она. Возьмите земли своего огорода, Насыпьте ее в сапоги поплотней. Тогда принесете вы клятву народу, Достойнейшим образом стоя на ней. Никто не осудит, никто вам не крикнет, Что ложью вы свой оскверняете рот.— Все сорок папах в удивленье поникли, Качнулись в восторге все сорок бород. Народ из аулов валит, как на праздник, Взошли на вершину холма старики, 12
Насупились горы в закатном убранстве, Прорезался явственный грохот реки. Сперва помолились святому востоку, Аллаху, молитвенно руки воздев, Затем, поклонившись народу глубоко, Семь раз повторили они нараспев, Семь раз громогласно, народ ошарашив, Сказали раздельно, ничуть не юля: «Землей под ногами клянемся, что наша У нас под ногами от века земля». Коварство, и хитрость, и ложные клятвы, Жестокие сечи... На что лишь не шли Мои дагестанцы за скудные жатвы, За малую пядь каменистой земли! Не надо мне клясться ладонью на книге, Не надо земли насыпать в сапоги. В Тбилиси и в Минске, в Ташкенте и Риге, В полях вологодских и в дебрях тайги, Где рельсы летят к горизонту рядами, Где МАЗы идут, по дорогам пыля, Клянусь я сегодня землей под ногами, Что всюду моя под ногами земля.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ХАДЖИ-МУРАТА Хаджи-Мурат не ведал страха В родных горах. Теперь, отчаянный рубака, Познал я страх. В душе противная истома, Душа во тьме, Затем, что нет вестей из дома, Я как в тюрьме. Противный страх дрожащей мышью Сидит во мне. Лишь голос матери я слышу, И то во сне. Печальный голос — мне отрада: «Сыночек мой, Поговорить о важном надо. Вернись домой». Еще глаза орленка-сына Во тьме горят, Глаза покинутого сына Мне говорят: 14
«Отец, я схвачен, сижу я в яме, Я заточен». И умолкает и в душу прямо Мне смотрит он. Болит душа от этих жалоб, Мой дух устал, Еще я вижу — в огне пожаров Весь Дагестан. Не знал я страха, не знал боязни В родных горах, Теперь же хуже суда и казни Познал я страх. Дрожит он в сердце противной мышью, Дрожу я сам. Приходят горцы, я ночью слышу Их голоса. Вокруг меня неотвратимо Горят глаза. — У Шамиля ты был любимый Наиб-гроза. Как получилось, что чужбина Твой дом сейчас? Ты бросил мать, ты бросил сына, Ты бросил нас. Покинул ты родные горы, Лихой наиб. Из-за упрямой, глупой ссоры Герой погиб.
Ты перед пушками — бесстрашен — Не падал ниц. Теперь ты вздрагиваешь даже От порха птиц. Твоя награда, твоя утрата — Две песни гор. В одной — величье Хаджи-Мурата, В другой — позор. Поет их ветер, поют их птицы, Река поет. От этих песен тебе не спится Ночь напролет. Со страхом в сердце лежишь, ослаблен, Глаза смежив. — Ко мне, наибы! Коня и саблю! Еще я жив! Станицы — мимо, заставы — мимо, Нам нет преград. Или другого зовут наиба Хаджи-Мурат? Взметнулись кони, вздымают кони Пыль за собой. Пускай ослепнет во тьме погоня От пыли той. Близка погоня, кругом солдаты, Нет, не уйти. Но мы прорубим себе булатом Домой пути. 16
Все ближе пули, пусть не доеду, Умру от ран. Но — шире двери, к тебе я еду, Мой Дагестан. Пусть кровь на землю моя прольется, Я все же рад: Хотя бы имя домой вернется — Хаджи-Мурат!
ГОРЬКИЙ МЕД В далекую то было пору, Но было — врать не будут зря: Сам царь приехал в наши горы, Нас, горцев, милостью даря. Еще война недавним гулом Как бы не смолкла по горам, И разоренные аулы Еще дымились тут и там. И пораженья и победы Еще сочились кровью ран, А золоченые кареты Уже увидел Дагестан. Коней увидел тонконогих, Что, растянувшись и пыля, Влекли кареты по дороге Кривой, как сабля Шамиля. То гул речной в ущельях слыша, То птичий щебет по кустам, Царь поднимался выше, выше В туманный мой Аваристан. 18
Дороги дикое круженье Не раз, быть может, проклял он, Стремясь попасть к местам сражений, Облитым кровью с двух сторон. Немало наших горцев пало, Джигитов, гордых узденей, Но и солдат легло немало С рязанских, псковских ли полей. На диких этих поворотах В кипящих волнах этих рек Штыки царя, клинки свободы Друг с другом скрещены навек. Но царский поезд едет выше, К пределам горной высоты. Все миром и покоем дышит, Звенят ручьи, цветут цветы. Блестят погоны, аксельбанты, Мундиры, шпоры, ордена. Тут генералы, адъютанты, Тут знать России собрана. Но выделялась средь надменных Особа юная одна, Кто говорит — сама царевна, А кто — великая княжна. Хоть горы многое успели Вокруг увидеть с высоты, Не приходилось им доселе Встречать подобной красоты. 19
Такие девы только в сказках. Одета в белые шелка: Овальнолица, синеглаза, Золотокудра и тонка. Есть в Дагестане мост известный, О нем наслышан стар и мал. Здесь все Койсу, сливаясь вместе, Ревут в теснине между скал. Ревут во тьме потоки эти, А над горами — синий свет. Мрачнее места нет на свете, Но и прекрасней тоже нет. Уж все любуются, освоясь: Какие дивные места! Остановился царский поезд, Достигнув этого моста. Долина в бережных ладонях Лелеет сакли и мечеть. Другой аул сидит на склоне, Как будто сокол на плече. А там, вдали, аулы тоже В ущельях скал и в складках гор, А в высоте, как бы итожа Всю красоту, парит орел. Не хватит струн, не хватит слова. Но нету выше красоты, Когда среди камней суровых Цветут нежнейшие цветы. 20
Земля жестка, но сколько света! Соседствуют огонь и лед. Зато и меда слаще нету, Чем наш высокогорный мед. Он весь наполнен горным солнцем, Напоминает он слезу. А пчелы наши — тоже горцы И гнезд не делают внизу. И вот стоят смиренно кони. Привал. Все вверх бросают взгляд, Приставив козырьком ладони, Закинув головы назад. «Очаровательно! Прелестно!» Но царь спросил: — Скажите мне, Внизу ужели мало места? Зачем гнездиться в вышине? Тут вышел из толпы навстречу Почтенный старец, говоря: — Когда хотите, я отвечу На слово белого царя. Конечно, места им немало Среди садов, долин, лугов. Но для того удобны скалы, Чтобы укрыться от врагов. Чтобы никто до пчел добраться Не мог проворно и легко: Они гнездятся, как аварцы, В суровых скалах высоко, 21
До меда, знаем, каждый падок, Привыкли люди к грабежу. А мед у нас, и правда, сладок, Про мед обычай расскажу. Про наши свадьбы речь веду я. Богата свадьба иль плоха, Но вот невесту молодую Привозят к дому жениха. От дедов к дедам повелося, Да так порядком и идет: Ей у ворот всегда подносят Высокогорный этот мед. Жених подаст ей ложку меда, И поцелуются они, Чтоб были сладки жизни годы, Чтоб сладки были все их дни. Тогда царевна вдруг сказала, Тая усмешку в сини глаз: — Как интересно! Я б желала Тот мед попробовать сейчас. Переглянулись офицеры: Отвесны скалы, щель узка... Тут, к счастью, тучка налетела. Дождем дохнули облака. Команда — в путь! Но что такое? Кто там рискует жизнью зря? Кто, за узду схватив рукою, Остановил коней царя?! 22
То горец юный дерзновенно Себя подставил колесу: — Здесь подождите! Для царевны Я мед мгновенно принесу. И вверх полез ловчее тура. Качнулась горная трава. Глядеть на эту верхотуру И то кружится голова. Но вниз спустившись по граниту, По скользким выступам камней, Тот мед альпийский, знаменитый Он на ладони подал ей. Ладонь пропахла дымом, шерстью, Кривой ярыгой чабана, Конем пропахла с дымом вместе, Черна, обветренна она. Застыли ветры над горами, Стих на мгновенье шум реки, Когда пунцовыми губами Взяла царевна мед с руки. Отводит взгляды из приличья Блестящей царской знати рать. Тут говорят: — Велит обычай, Тебя должны поцеловать. Должна свои подставить губы Тому, кто медом угостил. Она глядит, а губы грубы, Коснуться их не хватит сил. 23
— Ну что же, я не протестую. Пусть он меня целует, но Его сама я поцелую. И вот условие одно. Он ловок, смел... К чему вопросы, К чему ненужных слов поток? Пускай достанет мне с утеса Уже не мед, а сам цветок. Пусть самый редкий мне достанет, Не рядовой какой-нибудь, Как память об Аваристане, Я приколю его на грудь. Ударил юноша папахой О землю. С бритой головы. — Согласен! В путь иду без страха, Должны меня дождаться вы. Скала. Орел лениво кружит. Гремит река. Гуденье пчел. Но тот цветок, который нужен, Уж слишком высоко расцвел. Мелькнул цветок в холодной пене, Похоронил свою красу Там, где сливаются в кипенье Четыре грозные Койсу. Мелькнули шапка и заплаты, Рука мелькнула в пене струй. Навек остался неоплатным Царевны сладкий поцелуй. 24
И говорят, по слухам верным, У нас в долинах и горах, Что вдруг услышала царевна Не мед, а горечь на губах. С тех пор промчалось лег немало, Но если путник здесь идет, Он говорит, взглянув на скалы: «Вот горный мед. Вот горький мед», И мне другой судьбы не надо, Хоть видел я немало стран, Моя печаль, моя отрада, Мой горький мед, мой Дагестан!
ПРЕДАНИЕ ИЗ АУЛА ЦОВКРА 1 Про другие края утверждать не берусь, Но у нас в Дагестане знают даже собаки: Возьми и разрежь любой арбуз, Оттуда тотчас выскочит лакец. А лакцы в ответ поднимают смех: Мол, это ли ловкостью-то зовется? Возьми, расколи ты любой орех, Увидишь цовкринца-канатоходца. Да, есть аул высоко в горах, Среди пропастей, среди скал отвесных, Называется он аулом Цовкра — Родина циркачей известных. Москва и Дели, Париж и Рим Видели их на своих аренах, Цовкринцы, зрителей покорив, Отчаянные выкидывают колена. В этом деле сравниться с ними нельзя, Искусство оттачивалось веками. Их слава прошла, по канату скользя, Над океанами и материками, 26
А дело-то в том, что у них в Цовкре Скала на скале и башня на башне, Пропасть в пропасти, гора на горе, Один бесстрашен, другой бесстрашней. Знакомы с младенчества с высотой, При любой нужде, при любой погоде Они, как по тропинке простой, По канатам пропасти переходят. Ребенок на ножки едва лишь встал, Еще до земли он не сделал шага, А уже по веревке идет, удал, Уже знакома ему отвага. Много ходит в наших горах легенд Об отважных цовкринских канатоходцах. Одну рассказал мне покойный дед, Теперь и вам прочитать придется. 2 Есть время — отары спускаются вниз, Костры разжигаются около саклей, Чтоб варились бобы, чтоб чуреки пеклись, Чтоб кувшины с душистой бузой не иссякли. С полей все убрано. Золотая пора, В эту пору досуга, в осеннюю пору И случилось в высоком ауле Цовкра То, о чем еще долго велись разговоры. Я еще и теперь ту легенду встречал, Принимая за быль без излишних вопросов. 27
Как ее заведут, то в начале начал Упомянут про длинные черные косы. Да, про косы, которых не знал Дагестан И каких вы теперь уж нигде не найдете. Во-вторых, упомянут про девичий стан, Со стрелою сравнив, что трепещет в полете. Ну а в-третьих, хваля дагестанскую дочь, Про глаза вам, конечно, расскажут серьезно Про озера, когда в непроглядную ночь Отражаются в них золотистые звезды. То, что не было в мире красавиц таких,— В этом чуда пока лишь одна половина. Но никто никогда на канатах тугих Не плясал, как она, и легко и картинно. Старший брат надоумил на первых порах, А потом и сама добивалась упорно. Не водилось и лани в окрестных горах, Чтобы так же была и точна и проворна. Но и юноши не было между тем, Не влюбленного в эту красавицу пылко. Сколько тайных надежд и досады им всем Принесла Фатима — молодая цовкринка! То и дело искали руки храбрецы Из Кумуха, Хунзаха, Шуры — отовсюду, Но ни с чем из Цовкры уезжали гонцы, Женихи увозили лишь гнев да остуду. Ханы, беки, шамхалы, хайдакский уцмий, Унцукульский наиб и князья Закотайля — 28
Все мечтали о ней, все просили руки, Но один за другим потихоньку отстали. Выходила навстречу, строга и стройна. Не слыхали родители просьб или жалоб, Только косы закинет за спину она Да глазами сверкнет, словно сталью кинжала. Род ее был в ауле других познатней, Так что выбрать могла бы любого по нраву. Наконец подступили родители к ней: «Нет-то нет, но ведь есть и отцовское право...» Не пора ли подумать в конце-то концов, Прокидаться легко женихами такими! Вон они — молодцы изо всех молодцов, Что ни юноша, то и богатство и имя. «Только имя да деньги в моих женихах. Им носить не черкески, а девичьи платья. Все они на земле-то стоят кое-как, Где же им состязаться на тонком канате? За любого я замуж пойти бы могла, Но подумайте сами, скажите открыто: Ведь нельзя ж, чтоб жена у джигита была В состязаньях ловчей и умелей джигита. Много их приезжает за счастьем сюда, Да не каждый меня укротит и стреножит. Не могу я смотреть на мужчину, когда Он не может того, что и женщина может. Я хочу, чтоб кольцо мне на палец надел, Кто в достойном меня победит состязанье. 29
Пусть не будет победы. Хотя бы сумел Все, что сделаю я, повторить со стараньем. На канате жених завоюет права На невесту свою. Нет дороги короче. Натяните ж канаты. Пусть будет их два: Для меня и для тех, кто попробовать хочет. На виду у людей и у горных вершин Все решим наконец без обиды и ссоры. Высота над землей будет двадцать аршин, А длина у канатов — по правилам — сорок. Пусть он танцы мои без особых затей Повторяет за мной, не сорвавшись ни разу. И останется звать поскорее гостей, Да готовить бузу, да настраивать сазы», 3 Что за крики, за топот сегодня с утра, Что за бубны, за струны звенят непрестанно? Это скачут гонцы из аула Цовкра, Созывают они храбрецов на поляну. Собираются люди, пылают огни, На папахах каракуль сверкает огнисто, На затылок заломлены лихо одни, А другие на брови надвинуты низко. В общий праздничный гомон слились голоса, Небывалое юношей горских стеченье. Серебром изукрашены их пояса, Серебро поясов изукрашено чернью. 30
Разноцветные банты и ленты горят, Женихи как на свадьбу решили одеться, Сто сердец под черкесками жарко стучат, Чтоб одно победить горделивое сердце, У невесты атлас дорогой до земли, От назойливых глаз жениховых защита. У невесты чахто — все рубли да рубли. Сто рублей на чахто у невесты нашито. Вот вбиваются накрепко в землю столбы, Для надежности их укрепляют камнями. Натянули канаты. Арена судьбы. Кто орлом воспарит, кто окажется в яме. Выбираются люди — подобье жюри, Расстоянье они промеряют шагами, Высоту до канатов от жесткой земли И надежность растяжек проверили сами. На поляне народ и на крышах народ, Только дай поглядеть, не корми их и хлебом. А вверху высоко совершают полет Три орла в голубой безмятежности неба. Но момент наступил, и запела зурна, По ковру поплыла Фатима молодая. Вот уже по канату ступает она, Заскользила, восторг у людей вызывая. В белом платье и красных чувяках — пошла И одежда и эти движенья к лицу ей, До краев белопенный стакан налила И на лоб его ставит, да так и танцует. 31
Улыбается рот, изгибается стан, Словно крылья — красивые девичьи руки. На колени упала — не дрогнул стакан... Но к чему нам описывать разные трюки. Пусть теперь женихи повторяют за ней. Но одни онемели и ноги как вата, А другие вскочили на резвых коней Да подальше от этих проклятых канатов. Ну а те, что решились судьбу испытать, Оказались намного слабее и хуже. Разве может лягушка, как птица, летать? Может только скакнуть да и шлепнуться в лужу. 4 Да, никто не сумел состязаться из них С молодой Фатимой, что искусством блистала. Ну а все-таки где же достойный жених? Неужели совсем уж джигитов не стало? Тут на праздничный красочный, яркий ковер Вышел юноша в грубой пастушьей одежде. Он спустился с отарой откуда-то с гор, Никогда его люди не видели прежде. — Я у вашей невесты руки не прошу, Я ведь бедный пастух и удел мой — ярыга. Только можно немножко и я попляшу? — И пошел на канат в сыромятных чарыках. Засмеялись вокруг: хи-хи-хи, ха-ха-ха! Ну давай покажи! Вот жених-то! Потеха! 32
Но глядит Фатима на лицо жениха, И невесте, как видно, совсем не до смеха. Нахлобучив папаху, но вовсе не хмур, Под зурну и под саз, под певучие звуки Он легко заплясал, как над пропастью тур, Без труда повторяя невестины трюки. А потом и своими он всех восхитил, Удивил и потряс. Например, для начала Двух рогатых козлов он под мышки схватил И с козлами сплясал как ни в чем не бывало. Вот повис на канате на кончиках ног (Замирают у зрителей робкие души), Вот барана наверх, на канат заволок И, зарезав, принялся разделывать тушу. Под конец попросил, чтобы дали зурну, Заиграл и запел, прославляя невесту. И сказала тогда Фатима чабану, На второе ее оттеснившему место: — Заслужил ты, о горец, награду наград, И готова тебе свое сердце отдать я, А теперь перепрыгни ко мне на канат, Чтоб меня заключить поскорее в объятья. Словно сокол, он руки свои распластал, Улыбнулся и прыгнул, сроднясь с высотою, Но каната другого, увы, не достал, И разбилось чабанское сердце простое. Выпадали снега, зеленела трава, Фатима с этих пор не цвела, не блистала. 2 Заказ 1493 33
В черный траур оделась, как если б вдова, И его никогда до конца не снимала. По жизни прошла, пряма и строга, Расступались крестьяне, джигиты и принцы, Уж каната ее не касалась нога... Но по-прежнему весело пляшут цовкринцы. Слава о них далеко слышна, А не только в ущельях и скалах диких. В них жив отчаянный дух чабана, Плясавшего в сыромятных чарыках. В этом деле сравниться с ними нельзя, Искусство оттачивалось веками, Они идут, по канатам своим скользя, Над океанами и материками.
ЛЕСТНИЦА Певец любви, поэт Махмуд, Вот лестница, а вон окно, За тем окном, конечно, ждут Тебя давным-давно. Свиданья с девой молодой И сам ты ждал весь день. Ступень, другая под ногой, Четвертая ступень. Вдруг выстрел грянул со спины. Ты вниз скатился вмиг. И все ступеньки сочтены, Которых ты достиг. Махмуд из аула Кахаб-Росо, Погиб ты, певец Махмуд. Но смерть для поэта еще не все Песни твои живут. Жива любовь. Не умерла От выстрела она. Ступеньки доверху прошла, До самого окна. 35 2**
Прошла всю лестницу любовь, Хоть ты навек уснул. Мы натянули струны вновь На старый твой пандур. Махмуд из аула Кахаб-Росо, Погиб ты, певец Махмуд. Но смерть для поэта еще не все Песни твои живут. Теперь я знаю сам давно, Что лестница — вот жребий мой, Высоко светится окно, Ступенька под ногой. Одна, вторая... сколько их?.. Тут некогда считать Ни тех, которых уж достиг, Ни тех, что достигать. И на которой ждет удар, Узнать нам не дано. Как высший, как бесценный дар Вверху горит окно. Махмуд из аула Кахаб-Росо, Погиб ты, певец Махмуд. Но смерть для поэта еще не все Песни твои живут. К окну во всю я лезу прыть, Горит окно мое. А в спину мне уж, может быть, Нацелено ружье. 36
Инфаркт, инсульт, как ни зовись Та смерть, не все ль равно? Я упаду к подножью вниз. Вверху горит окно. Горит вверху моя любовь, А я навек уснул, Но пусть натянут струны вновь На старый мой пандур. Махмуд из аула Кахаб-Росо, Погиб ты, певец Махмуд. Но смерть для поэта еще не все Песни твои живут,
БАШ НА БАШ 1 Сначала на пандуре — трим, трам, трах, Еще раз на пандуре — трах, трам, трим. Жили когда-то у нас в горах Три друга — Гимбат, Магома, Селим. Дружбу надо всегда крепить. В гости позвал Селим друзей. Собрались друзья и начали пить. Выпил одну — еще налей! Слегка помутилось у них в уме, И тут случилось — злая судьба! — Села муха на лоб Магоме, Села как раз посередке лба. Селим разозлился: как же так? Такой досады не знал он в жизнь. В доме его обижен кунак, Наглая муха, ну, держись! Ловко выхватил он пистолет: «Кунака обижать не позволю я!» Мухи нет, но и гостя нет. Чокнулись и запели друзья. 38
Ца хушала, ца нушала, Получилось баш на баш. Ца хушала, ца нушала, Один чужой, а один наш. 2 Сначала на пандуре — трим, трам, трах Еще раз на пандуре — трах, трам, трим Жили когда-то у нас в горах Два верных друга Гимбат и Селим. И верную дружбу надо крепить. Селима в гости позвал Гимбат. Сели друзья и стали пить. Гость доволен, хозяин рад. По последней налили, прощаться чтоб, Слезы блестят на глазах друзей, Но тут Селиму села на лоб Наглая муха промеж бровей. Гимбат рассердился: как же так! Такой досады не знал он в жизнь, В доме его обижен кунак. Наглая муха, ну, держись! Ловко выхватил он пистолет, Кунаку удружить по-хозяйски рад. Мухи нет, но и гостя нет. Один про себя запел Гимбат: Ца хушала, ца нушала, Получилось баш на баш. 39
Ца хушала, ца нушала, Один чужой, а один наш. 3 Сначала на пандуре — трим, трам, тра Еще раз на пандуре — трах, трам, трин Жил когда-то у нас в горах Гимбат, оставшись совсем один. Где друг Магома, где друг Селим? Распался, нарушился их союз, То, что нетрудно выпить троим, Одному Гимбату — тяжелый груз. Гимбат за друзей как верный друг Неделю пьет и другую пьет. Но однажды в полдень услышал вдруг: Наглая муха по лбу ползет. Гимбат рассердился: как же так! Такой досады не знал он в жизнь. Ведь себе самому я тоже кунак. Наглая муха, ну, держись! Ловко выхватил пистолет, Перед нахалкой бряцая им, Но, немного подумав, сказал он: — Нет, Давай мы лучше поговорим. Ты наглая муха. Не знаешь стыда. Тебя расплющил бы мой свинец, Но затянулась у нас вражда, Давай-ка положим мы ей конец. 40
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4