СОРОК звонких КАПЕЛЕЙ ОСЕННИЕ ЛИСТЬЯ ВЛАДИМИР СОЛОУХИН
У . 4,
ВОЗВРАТИТЕ КНИГУ НЕ ПОЗЖЕ обозначенного здесь срока Тип, им. Котлякова. 14—5 000 000, 3/1-68 г.
СОРОК звонких КАПЕЛЕЙ ОСЕННИЕ ЛИСТЬЯ ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» ВЛАДИМИР СОЛОУХИН
Р2 С6в1 / 7—4—2 НР.-ШЗЧ А 2
РЗАРВЫТРАВА
ДОЖДЬ В СТЕПИ С жадностью всосаны В травы и злаки Последние капельки Почвенной влаги. Полдень за полднем Проходят над степью, А влаге тянуться В горячие стебли. Ветер за ветром Туч не приносят, А ей не добраться До тощих колосьев. Горячее солнце Палит все упорней, В горячей пыли Задыхаются корни. Сохнут поля, Стонут поля, Ливнями бредит Сухая земля. Я проходил Этой выжженной степью, Трогал руками Бескровные стебли. И были колючие Листья растений Рады моей Кратковременной тени. О, если б дождем Мне пролиться на жито, Я жизнь не считал бы
Бесцельно прожитой! Дождем отсверкать, Благодатным и плавным, — Я гибель такую Не счел бы бесславной! Но стали бы плотью И кровью моей Тяжелые зерна Пшеничных полей! А ночью однажды Сквозь сон я услышу — Тяжелые капли Ударили в крышу. О нет, то не капли Стучатся упорно, То бьют о железо Спелые зерна. И мне в эту ночь До утра будут сниться Зерна пшеницы... Зерна пшеницы.., 1946 б
КОЛОДЕЦ Колодец вырыт был давно. Все камнем выложено дно, А по бокам, пахуч и груб, Сработан плотниками сруб. Он сажен на семь в глубину И уже видится ко дну. А там, у дна, вода видна, Как смоль густа, как смоль черна. Но опускаю я бадью, И слышен всплеск едва-едва, И ключевую воду пьют Со мной и солнце и трава. Вода нисколько не густа, Она, как стеклышко, чиста, Она нисколько не черна Ни здесь, в бадье, ни там, у дна. Я думал, как мне быть с душой С моей, не так уж и большой: Закрыть ли душу на замок, Чтоб я потом разумно мог За каплей каплю влагу брать Из темных кладезных глубин И скупо влагу отдавать Чуть-чуть стихам, чуть-чуть любви! И чтоб меня такой секрет Сберег на сотню долгих лет. Колодец вырыт был давно. Все камнем выложено дно, Но сруб осыпался и сгнил И дно подернул вязкий ил.
Крапива выросла вокруг, И самый вход заткал паук. Сломав жилище паука, Трухлявый сруб задев слегка, Я опустил бадью туда, Где тускло брезжила вода. И зачерпнул — и был не рад: Какой-то тлен, какой-то смрад. У старожила я спросил: — Зачем такой колодец сгнил? — А как не сгнить ему, сынок, Хоть он и к месту и глубок, Да из него который год Уже не черпает народ. Он доброй влагою налит, Но жив, пока народ поит. — И понял я, что верен он, Великий жизненный закон: Кто доброй влагою налит, Тот жив, пока народ поит. И если светел твой родник, Пусть он не так уж и велик, Ты у истоков родника Не вешай от людей замка, Душевной влаги не таи, Но глубже черпай и пои! И, сберегая жизни дни, Ты от себя не прогони Ни вдохновенья, ни любви, Но глубже черпай и живи! 1949
БОГИ По дороге лесной, по широкому лугу С дальнобойким ружьем осторожно иду. Шарит ствол по кустам, озирает округу, И пощаду в себе воплотив и беду. Путь от жизни до смерти мгновенья короче: Я ведь ловкий стрелок и без промаха бью. Для порхающих птиц, и парящих, и прочих, Чем же я не похож на пророка Илью? Вот разгневаюсь я — гром и молния грянет, И настигнет стрела, и прощай синева!.. Вот я добрый опять (как бы солнце проглянет), Улетай себе, птица, оставайся жива. Только птицы хитры, улетают заране: Мол, на бога надейся, но лучше в кусты,.. И проходит гроза, никого не поранив. «Злой ты, бог. Из доверия выбился ты!» Впрочем, вот для разрядки достаточный повод: На березе скворцы у скворечни своей; Белогрудая ласточка села на провод, Восхищенно глядит, хоть в упор ее бей. Так за что ж ее бить, за доверие, значит? Для того, чтоб она нелюдимой была, Та, что даже детишек от взгляда не прячет И гнездо у тебя над окошком свила? Ты ее не убьешь и пойдешь по дороге, Онемеет в стволе окаянный свинец... Пуще глаза, о, с громом и молнией, боги, Берегите доверие душ и сердец! 9
ДЕРЕВЬЯ У каждого дома Вдоль нашей деревни Раскинули ветви Большие деревья. Их деды сажали Своими руками Себе на утеху И внукам на память. Сажали, растили В родимом краю. Характеры дедов По ним узнаю. Вот этот путями Несложными шел: Воткнул под окном Неотесанный кол. И хочешь не хочешь, Мила не мила, Но вот под окном Зашумела ветла. На вешнем ветру Разметалась ветла, С нее ни оглобли И ни помела.
Другой похитрее, Он знал наперед: От липы и лапти, От липы и мед. И пчелы летают И мед собирают, И дети добром Старика поминают. А третий дубов Насадил по оврагу: Дубовые бочки Годятся под брагу. Высокая елка — Для тонкой слеги. Кленовые гвозди — Тачать сапоги. Обрубок березы — На ложку к обеду... Про все разумели Премудрые деды. Могучи деревья В родимом краю, Характеры дедов По ним узнаю. А мой по натуре Не лирик ли был, Что прочных дубов Никогда не садил.
Под каждым окошком, У каждого тына Рябины, рябины, Рябины, рябины... В дожди октября И в дожди ноября Наш сад полыхает, Как в мае заря! 1956 12
ПЕВЕЦ Я слышу песню через поле, Там, где дороги поворот. Она волнует поневоле, Невольно за сердце берет. Вся — чистота и вся —стремленье, Вся — задушевный разговор. Есть теснота, и горечь в пенье, И распахнувшийся простор. В траве — ромашка, хлебный колос, Росинка, первая звезда... Какой красивый, сильный голос, Как он летает без труда! Несчастный миг, и миг счастливый, И первый лист, и первый снег... Должно быть, сильный, и красивый, И справедливый человек Поет. Что песня? Боль немая. Ведь песню делает певец. И горько мне: певца я знаю, Певца я знаю — он подлец!.. Трусливый, сальный, похотливый, Со сладким маслицем в глазах, Возьмет, сомнет нетерпеливо, Оставит в горе и слезах... Предаст, потом с улыбкой: «Вы ли?! Мы с вами, помнится, дружны!..»
Нетопырю даются крылья. Болоту лилии даны! Между души его болотом И даром петь какая связь? О справедливость, для чего ты Мешаешь золото и грязь?
В ЛЕСУ В лесу, посреди поляны, Развесист, коряжист, груб, Слывший за великана, Тихо старился дуб. Небо собой закрыл он Над молодой березкой. Словно в темнице, сыро Было под кроной жесткой. Душной грозовой ночью Ударил в притихший лес, Как сталь топора отточен, Молнии синий блеск. Короткий, сухой и меткий, Был он как точный выстрел. И почернели ветки, И полетели листья. Дуб встрепенулся поздно. Охнул, упал и замер. Утром плакали сосны Солнечными слезами. Только березка тонкая Стряхнула росинки с веток, Расхохоталась звонко И потянулась к свету. 1946 — 1953 15
РОСА ГОРИТ Роса горит. Цветы, деревья, звери И все живое солнца жадно ждет. В часы восхода в смерть почти не верю: Какая смерть, коль солнышко встает! Не верю в то, что вот она таится И грянет вдруг в преддверье самом дня То для оленя прыгнувшей тигрицей, То лопнувшей аортой для меня. В глухую полночь пусть пирует грубо, Но пусть земле не портит тех минут, Когда за лесом солнечные трубы Уж вскинуты к зениту и — поют! 1953
БЕРЕЗА В лесу еловом все неброско, Приглушены его тона. И вдруг белым-бела березка В угрюмом ельнике одна. Известно, смерть на людях проще. Видал и сам я час назад, Как начинался в дальней роще Веселый, дружный листопад. А здесь она роняет листья Вдали от близких и подруг. Как от огня, в чащобе мглистой Светло на сто шагов вокруг. И непонятно темным елям, Собравшимся еще тесней: Что с ней? Ведь вместе зеленели Совсем недавно. Что же с ней? И вот задумчивы, серьезны, Как бы потупив в землю взгляд, Над угасающей березой Они в молчании стоят. 1955 2 В. Солоухин 17
ТРОПА НАЦЕЛЕНА В ЗВЕЗДУ... Тропа вдоль просеки лесной бывает так отрадна взгляду. В часы, когда неистов зной. Она уводит нас в прохладу. А есть тропинка через рожь, По ней и час и два идешь, Вдыхая тонкую пыльцу. А есть к заветному крыльцу Совсем особая тропинка... Мне эти тропы не в новинку. Но помню дикий склон холма, Парной весенней ночи тьма. Вокруг не видно ни черта, Лишь на верху земли черта Перечертила Млечный Путь. В дорогу палку не забудь! Не поскользнись на черном льду, Тропа нацелена в звезду! Всю жизнь по той тропе иди, Всю жизнь на ту заезду гляди! 1956
БЕЗМОЛВНА НЕБА СИНЕВА... Безмолвна неба синева, Деревья в мареве уснули. Сгорела вешняя трава В высоком пламени июля. Еще совсем недавно тут Туман клубился на рассвете, Но высох весь глубокий пруд, По дну пруда гуляет ветер. В степи поодаль есть родник, Течет в траве он струйкой ясной. Весь зной степной к нему приник, И пьет и пьет, но все напрасно: Ключа студеная вода Бежит, как и весной бежала. Неужто он сильней пруда: Пруд был велик, а этот жалок? Но подожди судить. Кто знает? Он только с виду мал и тих. Те воды, что его питают, Ты видел их? Ты мерил их? 1953 2* 19
Последний блик закатного огня Нахлынувшая туча погасила. «Вы любите природу?» — у меня Восторженная спутница спросила. Я промолчал растерянно в ответ На тот вопрос, бессмысленный и странный, Волну спросила б: нравится иль нет Крутой волне Волненье океана? 1954
ТЫ ИДЕШЬ МОЛОДОЙ И ВЕСЕЛЫЙ... Ты идешь молодой и веселый, Незнакомый с усталостью ног, Твердо зная, что каждый проселок Доведет до железных дорог. Ты шагаешь уверенно, зная, Что совсем не опасен поход, Что любая тропинка земная Все равно до жилья доведет. Но смотри! Наплутавшись по свету, В глухомань и болота попав, Иногда без следа, без приметы Исчезает земная тропа. 1947 —1956 21
РАЗРЫВ-ТРАВА В иванов день набраться духу И в лес идти в полночный час, Где будет филин глухо ухать, Где от его зеленых глаз Похолодеют руки-ноги И е места не сойти никак, Но где уж нет иной дороги, Как только в самый буерак. От влажных запахов цветочных Начнет кружиться голова. И будет в тихий час урочный Цвести огнем разрыв-трава. Схвати цветок, беги по лесу, Он все замки тебе сорвет. Освободит красу-принцессу Из-за чугунных тех ворот. Ах, эти сказки, эти сказки!.. Лежим на печке стар да мал... Снежки, рогатки и салазки Подчас на сказки я менял. И у меня была принцесса: Девчонка — море синевы! Не для нее ли я по лесу Искал цветов разрыв-травы? Не для нее ли трое суток Я пропадал однажды там... А жизнь меж тем учила круто, С размаху била по зубам. И разъяснил ботаник вскоре, Что никаких чудес тут нет,
Взамен цветов имеет споры, И в этом, так-скать, весь секрет. И чудеса ушли из леса, Там торф берут среди болот, А синеокая принцесса Газеты в клубе выдает. Все меньше сказок в мире нашем, Все громче формул торжество. Мы стали опытней и старше, Мы не боимся ничего. Нам выпал век науки точной. Права ботаника, права. Но я-то знаю: в час урочный Цветет огнем разрыв-трава! 1956 23
ТРЕТЬИ ПЕТУХИ Глухая ночь сгущает краски, И поневоле страшно нам. В такую полночь без опаски Подходят волки к деревням. Зачем-то совести не спится, Кому-то хочется помочь. И болен мозг. И дух томится. И бесконечно длится ночь. Захлопав шумными крылами, Петух проснувшийся орет. Полночный час идет над нами, Звезда полночная плывет. По всем дворам пропели певни, Но не разбужена земля. И снова тихо над деревней, Темны окрестные поля. Повремени, собравши силы. Земля вращается в ночи. Опять глашатай краснокрылый, Крылом ударив, закричит. И снова все ему ответят Из-за лесов... Из-за реки... Но это все еще не третьи, Еще не третьи петухи. Еще раздолье всем сомненьям, Еще не просто быть собой. Еще в печах к сухим поленьям Не поднесен огонь живой, Чтоб трубы дружно задымились
Чтобы дымы тянулись ввысь, Чтоб жар пылал, чтоб щи варились, Чтоб хлебы добрые пеклись. Еще зари в помине нету, Еще и звезды не бледней, И утра светлого приметы Неуловимы для людей. Но скоро станет мрак белесым, Проступят дальние стога, И солнце, выйдя из-за леса, Зажжет февральские снега. Но выйдет солнце непременно, В селе, Вокруг, Из-за реки. По всей предутренней вселенной Горланят третьи петухи. 1956 25
ВЕТЕР Ветер Летит над морем. Недавно он не был ветром, А был неподвижным, теплым воздухом над землей. Он Окружал ромашки, Пах он зеленым летом (Зыбко дрожал над рожью желтый прозрачный зной). Потом, Шевельнув песчинки, Немного пригнувши травы, Он начал свое движенье. Из воздуха ветром стал. И вот Он летит над морем, Набрал он большую скорость, Забрал он большую силу. Крылища распластал. Ходят Морские волны. С них он срывает пену. Пена летит по ветру. Мечется над волной. Светлый Упругий ветер Не медом пахнет, а йодом, Солью тревожно пахнет. Смутно пахнет бедой. (Руки мои — как крылья. Сердце мое распахнуто. Ветер в меня врывается. Он говорит со мной.) «Спал я Над тихим лугом. Спал над ромашкой в поле. Меня золотые пчелы пронизывали насквозь. 26
Но стал я Крылатым ветром, Лечу я над Черным морем. Цепи я рву на рейдах, шутки со мною брось! Я Говорю открыто: Должен ты выбрать долю, Должен взглянуть на вещи под резким прямым углом: Быть ли Ромашкой тихой? Медом ли пахнуть в поле? Или лететь над миром, время круша крылом?» Что я Ему отвечу? «Сходны дороги наши, Но опровергну, ветер, главный я твой резон: Если б Ты не был тихим Воздухом над ромашкой, Где бы ты, ветер, взялся? Где бы ты взял разгон? 1960
ЯБЛОНИ Яблоня в нашем саду росла, Очень крепкой она была. Самой сладкой она слыла, Самым белым цветом цвела. Сучья тяжко к земле склонив, Зрели яблоки — белый налив. Зубы врежешь — в гортани мед, Теплым соком гортань зальет. Вот покраснела в лесу листва. Вот забурела в лугах трава, Вот затрещали в печах дрова. Я не перечу — зима права. Онемела земля во льду, Все мертво под луной в саду. Снег подлунный и тот как лед: Голубое сиянье льет. С каждым часом зима сильней, И до нежных живых корней Уж добрался лютой мороз. Спят деревья— не видно слез. Все случилось в глубоком сне, Не помог и глубокий снег. Но расплата близка всегда: В марте месяце — с гор вода. Забурлили ручьи-ключи, Заиграли в ручьях лучи, Раскрошились литые льды, Теплый дождик омыл сады. Так ударил расплаты час,
Но не все на земле он спас. Что же, яблони, где ваш цвет Почему же и листьев нет? Вы стоите черным-черны Посреди молодой травы, От дыханья самой весны Не проснулись, деревья, вы. Не сплетаются ветками, Рос не пьют поутру, Но, корявые, редкие, Лишь гремят на ветру. Подгнивают и падают, На дрова их возьмут. Больше солнца не надо им И весна ни к чему. Но выходит из семени Клен, береза, трава. У зеленого племени Не отнимешь права. Глубоки эти корни. Начинается труд. И побеги упорно Пробивают кору. Только выжить до срока, Только на ноги встать, Будет к солнцу дорога — Ни согнуть, ни сломать.
Будут сильные листья, Наливные плоды: Только встать, Только выстоять, только быть молодым! 1945—1953 30
ККА ВЫПИТЬ СОЛНЦЕ
ЗДРАВСТВУЙТЕ! Мне навстречу попалась крестьянка, Пожилая, Вся в платках (даже сзади крест-накрест). Пропуская ее по тропинке, я в сторону резко шагнул, По колено увязнув в снегу. — Здравствуйте! — Поклонившись, мы друг другу сказали, Хоть были совсем незнакомы. «Здравствуйте!» Что особого тем мы друг другу сказали? Просто «здравствуйте!», больше ведь мы ничего не сказали. Отчего же на капельку солнца прибавилось в мире? Отчего же на капельку счастья прибавилось в мире? Отчего же на капельку радостней сделалась жизнь? «Здравствуйте!» — был ведь когда-то обычай такой, Мы его в городах потеряли, Потому что нельзя же перекланяться всем, Кто ходит по улице Горького, В ГУМе толпится, И даже кто вместе с тобой приходит в театр на спектакль. «Здравствуйте!» Был ведь, был ведь прекрасный обычай у русских Поклониться друг другу при встрече (Хотя бы совсем незнакомым), И «здравствуйте!» тихо сказать. «Здравствйте!» — то есть будьте в хорошем здоровье, Это главное в жизни. Я вам главного, лучшего в жизни желаю. «Здравствуйте!» Я вас встретил впервые, Но я человек, и вы человек — Мы люди на этой земле. 3 В, Солоухин 33
Поклонимся же друг другу при встрече И тропинку друг другу уступим (Если даже там снег, Если даже там грязь по колено). «Здравствуйте!» Как я рад, Что могу вам это сказать'
СОЛНЦЕ Солнце разлито поровну — Вернее, по справедливости, Вернее, по стольку разлито, Кто сколько способен взять: В травинку и прутик — поменьше, В большое дерево — больше, В огромное дерево — много. Спит, затаившись до времени: смотришь, а не видать. Голыми руками можно его потрогать, Не боясь слепоты и ожога. Солнце умеет работать. Солнце умеет спать. Но в темные зимние ночи, Когда не только что солнца — Звезды не найдешь во вселенной, И кажется, нет управы На лютый холод и мрак, Веселое летнее солнце выскакивает из полена И поднимает немедленно Трепещущий огненный флаг! Солнце разлито поровну — Вернее, по справедливости, Вернее, по стольку разлито, Кто сколько способен взять. В одного человека — поменьше, В другого — гораздо больше, А в некоторых — очень много. Спит, затаившись до времени. Можно руку смело пожать Этим людям, Не надевая брезентовые рукавицы, Не ощутив на ладони ожога (Женщины их даже целуют, 3 * 35
В общем-то не обжигая губ). А они прощаются с женщинами и уходят своей дорогой. Но в минуты, Когда не только что солнца — Звезды не найдешь вокруг, Когда людям в потемках становится страшно и зябко, Вдруг появляется свет. Вдруг появляется пламя, разгорается постепенно, но ярко. Люди глядят, приближаются, Сходятся, улыбаются, Руке подавая руку, Приветом встречая привет. Солнце спрятано в каждом! Надо лишь вовремя вспыхнуть, Не боясь, что окажется мало Вселенского в сердце огня. Я видел, как от травинки Загоралась соседняя ветка, А от этой ветки — другая, А потом принималось дерево, А потом занималось зарево —- И было светлее дня! В тебе есть капелька солнца (допустим, что ты травинка). Отдай ее, вспыхни весело, Дерево пламенем тронь. Быть может, оно загорится (хоть ты не увидишь этого, Поскольку отдашь свою капельку, Золотую свою огневинку). Все умирает в мире. Все на земле сгорает. Все превращается в пепел. Бессмертен только огонь! 1960 36
НЕ ПРЯЧЬТЕСЬ ОТ ДОЖДЯ Не прячьтесь от дождя! Вам что, рубашка Дороже, что ли, свежести земной? В рубашке вас схоронят. Належитесь. А вот такого ярого сверканья Прохладных струй, что льются с неба (с неба!), Прозрачных струй, в себе дробящих солнце, И пыль с травы смывающих, И листья Полощущих направо и налево, Их вам увидеть будет не дано. Смотреть на дождь? Какая ерунда! Сто раз я видел море на картинах, А толку ни на грош. Где запах моря? Где бархатная ласковость его? Где мощь его, когда волну прибоя, Сто тысяч тонн дрожащей синевы, Оно поднимет кверху, как в ладонях, И понесет, И выплеснет на берег, И с ног сшибет, и в пене погребет... Где соль его? Итак, долой картины! Долой На дождь гляденье из окна! Жить надо всем. Глазами жить — убого.
Жить надо кожей, ртом и нервом каждым, И каждой клеткой, что пока жива, Пока способна слышать влагу моря. Жить надо всем. Уже дождя мне мало. Я в сад бегу, и тонкие деревья — Рябину, Вишенье, Цветущую сирень — Стряхаю на себя, усиливая дождь. Деревьев мало мне! Пульсируя упруго, То льющаяся в звонкое ведерко, То ветром относимая капель Мне рушится на голову и плечи. Капель, даешь капель! Она мне заливает Глаза, и нос, и рот, Глаза, и нос, и рот... Но сквозь капель я все-таки хватаю, Вдыхаю как могу лишь глубоко Дождем промытый, пахнущий сиренью И чуточку железом ржавой крыши (Ведь все же с крыши падает капель) Большой Земного воздуха глоток. 1960 38
ЦВЕТЫ Спросили про цветок любимый у меня. Вы что, смеетесь? Будто бы возможно Из тысячи любимейших предметов Назвать наилюбимейший предмет! И вообще, Задумывались вы Над сущностью цветка? Что за идея, Какому (языком собранья говоря, Писательского нашего собранья), Скажите мне, какому содержанью Придал художник форму василька? Для нас людей — любовь, А для травы иль дерева — цветенье. То, что для нас Томление в присутствии любимой, Волненье от ее улыбки, взгляда (Ожог на сердце от ее улыбки!), Тоска, желанье, грусть и ликованье, То, что для нас перерастает в слово И в музыку, То у травы — цветок! Толпа однообразна, как трава (или листе И жизнь, как луг весенний, однотонна. И вдруг То тут, то там на ровном этом фоне Любовь.
Цветы. Ромашки, незабудки, Кроваво полыхающие маки. Любовь и та, что вовсе откровенна, И та, что в тихом сумраке таится (Допустим, ландыш). И ночной фиалки Таинственное пряное цветенье, И крепкое до головокруженья Роскошество магнолии в цвету. Да, жизнь цветет, как луг, И тем она красива! Она ярка. Она благоухает. Она цветет цветами материнства, А иногда бывает пустоцветом (О, иногда бывает пустоцветом!), Но все равно цветет, цветет, цветет! У трав иных цветенье каждый месяц. У кактуса — единожды в столетье. Чудовище. Колючка! Квазимодо!! Как ждет, наверно, он своей поры, Сладчайшего великого мгновенья (Пылинка жизни упадет на пестик), Завяжется пылинка новой жизни! Цветы — любовь. А как любить любовь Да, как любить? Но если непременно, Но если с повседневной точки зренья Вы все-таги меня спросить хотите, Какой цветок я больше всех люблю, — Пожалуй, назову я одуванчик.
А как же ландыш? Василек во ржи? Черемухи душистое соцветье? Кувшинка? Георгины? Белых лилий Надводно-надзеркальное дрожанье? И розы, наконец? Постойте. Погодите. Не рвите сердце. Я люблю, конечно, Кувшинку, ландыш, синенький подснежник, И клеверную розовую шапку, И розовую «раковую шейку», И розу, и купальницу. Конечно... Но чем-то Мне одуванчик ближе всех цветов. За то, во-первых, что вполне подобен солнцу. Как будто солнце четко отразилось В бесчисленных осколочках зеркальных, Разбросанных по ласковой траве. Но может быть, что вовсе не за это Люблю я скромный маленький цветок. За то его люблю, что ве':но жмется к людям. Что он растет у самого порога, У старенькой завалинки, у прясла, И самый первый тянется к ручонкам Смеющегося радостно ребенка, Впервые увидавшего цветок. За то, что сам я сорок лет назад, Когда пришла пора увидеть землю, Когда пришла пора увидеть солнце, Увидел не тюльпаны, не нарциссы, Не ангельские глазки незабудок, 41
Не маков сатанинское горенье, А одуванчик, Полный жизни, солнца, И горечи, и меда, и тепла, И доброты к крестьянскому мальчишке. Срывал я солнце голыми руками. Легко сдувал пушистые головки. И опускались легкие пушинки На землю, Чтобы снова расцвести. Мой старый, добрый друг, Наивный одуванчик...
ЯБЛОКО Я убежден, что Исаак Ньютон То яблоко, которое открыло Ему закон земного тяготенья, Что он его В конечном счете съел. То яблоко — дитя Земли и Солнца — Родилось, Выросло из завязи, Созрело (А перед этим пчелы прилетели, И дождь прошел, и теплый ветер дул) Не столько для того, чтобы упасть И доказать движеньем по прямой, Что тяготенье вправду существует, Но главным образом чтоб стать красивым, сладким, И сочным, и прохладным, и большим, Чтобы его, любуясь, разломили И аромат услышали, И сладость Вкусили чутким человечьим ртом, 1960 43
ЧЕЛОВЕК ПЕШКОМ ИДЕТ ПО ЗЕМЛЕ Человек пешком идет по земле, Вот сейчас он правую ногу Переставит еще на полметра вперед. А потом — еще на полметра вперед Переставит левую ногу. Метр расстояния. Километр расстояния. Шар земной расстояние. Человек пешком по земле идет, Палкой стучит о дорогу. Человек на коне — врывается ветер в грудь. На гриве -— ладонь. Но не грива стиснута — воля. Земля струится. Земля стремится. Про землю теперь забудь, Только грива коня, только ветер в грудь, Только скорость -— чего же боле?! Человек за рулем, между ним и землей — бетон. В моторе — сто двадцать дьяволов, шины круглы и крепки. Шуршанье встречного воздуха переходит в протяжный стон. Воля — в комке. Прямизна в руке. В точку смотрят глаза из-под кожаной кепки. Видят глаза — стрелка дальше ста. Видят глаза — поворота знак. И летящий бетон, без конца и без края летящий,
Он летит сквозь глаза и сквозь мозг, который устал. Хорошо, если б мир мелькать перестал. Но мелькают деревни, Леса мельтешат. Виадуки, Мосты, Человек, Забор, Корова, Барак Все чаще мелькают, все чаще, все чаще, все чаще... Человек-пилот. Человек, так сказать, крылат. Десять тысяч теперь над Землей (Над рекой, над сосной, над поляной лесной) высота. Ничего не мелькает. Земля почти неподвижна. Земля округла, Земля туманна, Земля пуста. Нет Земли — пустота! Десять тысяч теперь над Землей высота: Ни тебе петуха, Ни тебе на работу гудка, Ни пенья, Ни смехе, Ни птичьего свиста не слышно. А человек между тем идет пешком по земле. Вот сейчас еще на полметра вперед Переставит он правую ногу. Он глядит, как травинка дождинку пьет, Он глядит, как пчела цветоножку гнет. Он глядит, как домой муравей ползет. Он глядит, как кузнец подкову кует. 45
Он глядит, как машина пшеницу жнет, Как ручей течет, Как бревно над ручьем лежит, Жавороночья песня над ним дрожит. Человеку тепло. Он снимает кепку. Он куда-то идет по зеленой и доброй земле. Вот сейчас еще на полметра вперед Переставит он левую ногу... Метр — расстояние, Километр — расстояние! Шар земной — расстояние! Человек пешком по земле идет, Палкой стучит о дорогу. 46
ЧТОБЫ ДЕРЕВО НАЧАЛО ПЕТЬ... Что же нужно, чтоб дерево начало петь? О, поверьте, для этого нужно немало условий, Если даже его древесина красна и звонка, как медь. Допустим, Что деревце проросло сквозь тяжелую, плотную сырость суглинка. Но корова пройдет — слизнет языком, Пешеход пройдет — разомнет каблуком, Потому что деревце, растущее рядом с цветком, Само как тоненькая и жиденькая травинка. Как будущий Паганини Или будущий Моцарт был похож На своих однолетних сверстников, Будущих лавочников, монахов или матросов, Так оно похоже на соседний пырей, Так оно соседней былинки слабей. Никто не поверит, что тень от его ветвей Накроет тысячи трав, широко раскинувшись по откосу. Опасно Всевремя жить вровень с травой, Которую могут скосить Косари. Но гораздо опасней Подняться над травами двухметровым ростом. Срубит мужик, чтобы заступ себе насадить, Срежут мальчишки, чтобы мячик резиновый бить, 47
Удар топором — и уже ни дождя, ни дрозда, ни росы на заре, Ни зари. Удар топором — это очень и очень просто. Но дерево крепнет. Поверх кольца другое, как обруч, ложится кольцо. Древесина темнеет, Золотеет, стареет смола, пропитавшая древесину. Еловые иглы теперь грубы и остры. Вся в шрамах плакучих шершавая крепость коры. Не дрогнут замшелые ветви, черны и стары, Еловый шатер — не болтливая крона осины. Что же все-таки нужно, чтоб дерево начало петь? Нужна биография дереву. Это бесспорно, бесспорно! И память про теплый, Про первый, сладчайший дождь, И от раны саднящей Протяжная, зябкая дрожь, И жестокое лето, что мучило жаждой его, И железный январь, что свирепо морозил его, И скудость той глины, где корни во мгле пропитания ищут упорно. Ель годится теперь, чтобы стать золотистым бревном. В сруб положат бревно. Можно сделать телегу и шкаф платяной, И фанеры наделать упругой и гибкой. Можно дров напилить. Можно гроб сколотить. Хоть куда древесина — душиста, созрела давно. Хоть куда древесина! Но еще не годится на скрипку.
Черт возьми! Что же нужно, чтоб дерево начало петь? Биография? Есть, Руки мастера? Здесь. Постучи топором: как звенит налитое смолистое тело. Расколи, погляди: волокно к волокну, Прокали, натяни золотую струну, Чтобы спелая плоть, на струну отозвавшись, запела. Нет, досада берет. То глуха древесина, как вата, То слишком звонка, как стекло Где же медь, где же мед? Где же голос ветров и рассветного солнца улыбка? Но вошел поставщик: —Господин Страдивари, вам опять, как всегда, повезло, Я нашел. Опаленная молнией ель. Это будет волшебная скрипка! Вот что дереву нужно, чтоб начало петь! Редкий жребий. Чтоб горний огонь снизошел. Чтобы вдоль по волокнам, тугим до корней, прокатилась гроза, Обожгя, пронизав, Словно воина сердце в бою. Синей молнии блеск. И громов голубых голоса. Я созрел. Я готов. Я открыто стою. Небывалую песню я людям спою. О, ударьте в меня, небеса! 4 В. Солоухин 49
ЖИТЬ НА ЗЕМЛЕ... Жить на земле, душой стремиться в небо — Вот человека редкостный удел. Лежу в траве среди лесной поляны, Березы поднимаются высоко. И кажется, что все они немножко Там, наверху, друг к дружке наклонились И надо мной смыкаются шатром. Но чист и синь просвет Между берез зеленых, Едва-едва листами шелестящих, Я вижу там то медленную птицу, То белые, как сахар, облака. Сверкает белизна под летним солнцем. И рядом с белизной еще синее, Заманчивее, слаще глубина. Жить на земле, тянуться в беспредельность Вот человека радостный удел. Лежу в траве (Иль на песне в пустыне, Иль на скале, на каменном утесе, Или на гальке, там, где берег моря), Раскинув руки, вверх гляжу, на звезды. Мгновенья в жизни выше не бывает, Мгновенья в жизни чище не бывает. Ни труд, ни бой, ни женская любовь Не принесут такого же восторга. О глубина вселенского покоя,
Когда ты весь растаял в звездном небе, И сам, как небо, потерял границы, И все плывет и кружится тихонько. Не то ты вверх летишь, раскинув руки, Не то протяжно падаешь И сладко, И нет конца полету (иль паденью), И нет конца ни жизни, ни тебе. Жить на земле, душой стремиться в небо... Зачем стремиться? Брось свои березы, Лети себе в заманчивую синь! Купи скорей билет. С аэродрома Тебя сейчас поднимут в небо крылья. Вот синь твоя. Вот звезды. Наслаждайся! Вон облако. Его с земли ты видел. Оно горело, искрилось, сверкало. Оно, как лебедь, плавало по небу. Мы сквозь него спокойно пролетаем. Туман, вода. А в общем — неприятность: Всегда сильней качает в облаках. Гляжу я вниз, в окошечко, на землю. Лесок как мох. Река в лесу как нитка. Среди поляны точка — Человечек! Быть может, он лежит, раскинув руки, И смотрит вверх. И кажется красивой Ему сейчас заманчивая синь.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4