Владимир СОЛОУХИН И вбеочйный
БИБЛИОТЕКА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ПОЭЗИИ ПОПЕЧИТЕЛИ ИЗДАНИЯ: АДМИНИСТРАЦИЯ ВЛАДИМИРСКОЙ ОБЛАСТИ РОССИЙСКОЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО ТОРГОВОЙ МАРКИ «WESTLAND» ВЛАДИМИР
В. А. СОЛОУХИН
Владимир СОЛОУХИН И ВЕЧНЫЙ БОИ СТИХОТВОРЕНИЯ ВЕНОК СОНЕТОВ О СЛОВО РУССКОЕ, РОДНОЕ
В литературе можно навечно остаться одним стихотворением, одним рассказом, и конечно, романом. Такую мысль высказал в одном из своих ныне хрестоматийных “Камешков...” В. А. Солоухин. Как же в таком случае оценивать дарование самого Владимира Алексеевича?! С его родниковой чистоты “Владимирскими проселками”, неповторимостью всей лирической прозы, не убоявшимся раскрытия и осмысления трагической тайны времени в исповеди “Последняя ступень”. И как быть с философичностью и музыкой солоухинского верлибра, очарованием Солоухине- ким венком сонетов! Солоухин не выстраивал рифмованные строфы, он — творил. Потому и занял в ней — Поэзии — высокую ступень. Навсегда. Библиотека отечественной поэзии “О слово русское, родное" создана в 1997 году Руководитель — В. Е. Волков Художник — В. М. Мельников Портретная галерея Библиотеки — Л. П. Сокуренко ISBN 5-89577-015-0 © В. А. Солоухин, 1999. © Издательство «Русскiй мiръ», 1999.
И ВЕЧНЫЙ БОЙ Все было в жизни первый раз. Вкус молока (грудного мы не помним) Коровьего Из белой доброй чашки, Парного, С легким милым запахом коровы, Ледяного, Из погреба, из запотевшей кринки В июне, в сенокосную жару. И вкус воды. Сначала из стакана. Из чайника (тянуть ее сквозь носик), Потом в припадке жажды из ручья. И это тоже было в первый раз — Дурная, Отчаянная огненная горечь. Огонь и смрад из горлышка бутылки Украдкой, за углом (ведь мы подростки), А после легкость — море по колено: Хотите, дуб сейчас с корнями вырву? Хотите, дом кирпичный сворочу? И в первый раз расплата за веселье — Рассветное холодное похмелье, Угар, свинец, осадок в голове. Все было в жизни первый раз. Однажды 5
Впервые я сорвал земной цветок. То был всего скорее одуванчик, А может быть, ромашка, А быть может, Во ржи крестьянской сирый василек. Однажды Впервые я на звезды загляделся, И беспредельность бездны под собою, Таинственной, бездонной и манящей Вселенской бездны, звездами горящей, Впервые я сознанием постиг, Так, что восторгом захлебнулось сердце. И море... Дело в том, что было время, Когда я (странно!) моря не видал. И, значит, в жизни было суждено Мне счастье несравненное — Увидеть Стихию моря в самый первый раз. В конце корявой улочки приморской, Над черными домами, над забором, Над проволокою ржавой и колючей, Оно стояло — синяя стена. Так мой дальнейший путь земной по жизни Коснулся моря, морем окропился, Чья голубая бездна солона. О первая прочитанная книга! О первые прочитанные книги — Окошко в мир, 6
Ворота в мир, Пролом в стене в огромный мир Из темной Избы крестьянской, В мир, где острова Туманятся в далеких океанах, Где города из камня громоздятся. Где люди ищут правду, бьются насмерть И умирают, правды не найдя. И любят женщин... Поздно или рано Я должен был узнать тебя, волненье, При виде одноклассницы-девчонки, Вчера обычной, даже некрасивой (Другим-то ведь казалась же она Совсем обычной, вовсе не красивой), А сегодня... Ее лицо волшебно и прекрасно. Как бы кругом и тьма, и пустота, И лишь лицо волшебницы-девчонки Горит во тьме и затмевает все. Все было в жизни первый раз когда-то: И первая наивная любовь. И первое к любимой прикасанье. И первая огромная, святая Ночь брака, Ночь зачатья новой жизни. И первый детский лепет, и впервые Два слова «па-па» — это про меня. 7
Работа. Да, и первая работа. Допустим, сноп овса или пшеницы, Который кинул я отцу на дроги. Или охапка дров, которую я внес С мороза в избу. И первый пот труда (Копали землю, дерево пилили, косили клевер, Молотили хлеб...). Рубаха стала волглой и горячей, А мышцы разгорелись, расходились, В азартную, веселую, хмельную, В неистовую ярость приходя. Пусть будет больше дров! Пусть будет больше хлеба! Я все могу (пьянеют сладко мышцы). Всю землю я один перекопаю, Весь хлеб земной обмолочу! Но там, где труд, — усталость неизбежна. Я помню в жизни первую усталость. Раскинешь руки в стороны и ляжешь На ласковую летнюю траву. И смотришь вверх. На облако. На птицу, Что плавно кружит около него. А тело ноет, тело натрудилось И льнет к земле. Теперь всего дороже Не двигаться, Пусть тело льнет к земле. 8
Все было в жизни в первый раз... Но как же Нам быть теперь? Из радостей житейских, Из радостей великих не осталось, Пожалуй, ни одной, чтоб не встречалась, Которая была бы в первый раз. Конечно, есть леса, где не бродил я, Но Лес я знаю, с ним встречаюсь вновь. Есть женщины, которых не любил я, Но не нова мне к Женщине любовь. Я все моря увидеть не успею, Но Море, безусловно, знаю я. Вино то золотистей, то краснее, Но суть Вина известна нам, друзья! А если так, то что же нам осталось: Твердить зады? Приятная усталость? Сомнительная радость повторенья? Гниенье нам осталось иль горенье? Барахтанье во прахе иль паренье? Вопрос наивен, — отвечаю я. И радость не сомнительна ни капли. Мои глаза и руки не ослабли. И знаю я, что в Мире Повторенья Приходит к людям радость предвкушенья. Я предвкушаю: Завтра будет солнце. 9
И теплый дождь. А вечером от речки Парной туман потянется над лугом. Я предвкушаю: Скоро будет встреча. Мы с ним зажжем костер. Иль просто будем Лежать в траве. Молчать. Смотреть на звезды. Почти что год не виделся я с другом! Я предвкушаю: Вкус молока, Стук молотка, Цвет моря. Запах моря. Бурю моря. И молнию, змеившуюся в небе. И радугу, светящуюся в небе. И истину, родившуюся в споре. Топор в руке. И мед на хлебе. Соленость горя... Всю неприступность выбранной задачи. Все ликованье в случае удачи. А если (вдруг!) не выиграть сраженья, Я предвкушаю горечь пораженья. И вечный бой. Как много нам осталось! (А вовсе не Приятная усталость.)
ДРУЗЬЯМ
ИВАНУШКИ Старик орает. Ткет холсты старуха, Румяна дочка. Полон сундучок. А на печи, держа в руках краюху, Иванушка — простите — дурачок. В тонах доброжелательных и красках, Русоволосы, мыслями легки, На всех печах, во всех народных сказках Иванушки — простите — дурачки. На теплых кирпичах, объяты ленью, Считая мух, они проводят дни. Зато потом — по-щучьему веленью — Все моментально делают они. Драконов страшных тотчас побеждают И, огненные головы рубя, Невинных из темниц освобождают, Берут царевен замуж за себя. Забыв о печках, мамках и салазках, На Сивках-Бурках мчат во все концы. Как хорошо: во всех народных сказках Иванушки выходят — молодцы. Ан нет, и впрямь: и царство все проспали, И отдали в разор красу земли... Царевен в сказках доблестно спасали, А подлинных царевен не спасли. 12
ТРИ ПОЭТА Когда ударил грозный залп «Авроры» И взяли власть в стране большевики, Служили революции опорой Не только пулеметы и штыки. Служило слово письменно и устно — Побольше слов, как можно больше слов! Хотелось им привлечь к себе искусство, Его уже известных мастеров. Пусть этот — шут, а этот полон злобы, А тот вещает гибель и конец, Велели Луначарскому для пробы Собрать их всех в Таврический дворец. И вот призыв, подобие декрета. Из тех, кто был поблизости и мог, Пришли на зов всего лишь три поэта: В. Маяковский, Рюрик Ивнев, Блок. Казалось им (а каждый прям и честен), — Что их зовет история, страна. Но брызжет кровь, и надо, чтоб за песней Была стрельба в подвалах не слышна. Казалось им — бессмертные страницы. Сбываются мечтания и сны. Но ворошатся царские гробницы, И храмы все уже обречены. 13
Казалось им — возвышенная повесть, Нет, летопись! Правдивый звон строки... Но начинают действовать на совесть На дальнем Белом море Соловки. Казалось им, что путь добра приемлют, Но в хлюпанье поспешных грязных ям, Но в землю, в землю, в землю, в землю, в землю Ложатся миллионы россиян. Их было трое. В круге этом узком Звучал недолго благовестный стих. Блок умер первым, ибо самым русским И самым честным был он из троих. Он умер не от тифа, не от раны (Небрит, прозрачен, впалые виски), Но оттого, что понял слишком рано... Сказать точнее, просто от тоски. Второй пытался встать на горло песне, Что значит петь не сердцем, а умом. Но час придет, и выстрел сухо треснет, Прощай, Москва — Гоморра и Содом! Постигший бездну вовремя погибнет, Возможность мук погибнет вместе с ним. Я думаю, за что же Рюрик Ивнев Особой казнью столько лет казним?.. 14
Глядеть на все. Ползут десятилетья. Все понимать. И помнить, черт возьми! Россия. Блок. А эти... как их... эти... Когда-то были все-таки людьми. Он помнит — были. И РОССИЯ — тоже. И сам он был, как если бы во сне. Ползут десятилетия. О Боже, За что печешь на медленном огне? День настает. Разносятся газеты. Из года в год один и тот же слог. Их было три восторженных поэта: В. Маяковский, Рюрик Ивнев, Блок.
НАСТАЛА ОЧЕРЕДЬ МОЯ Когда Россию захватили И на растленье обрекли, Не все России изменили, Не все в предатели пошли. И забивались тюрьмы теми, В ком были живы долг и честь. Их поглощали мрак и темень, Им ни числа, ни меры несть. Стреляли гордых, добрых, честных, Чтоб, захватив, упрочить власть. В глухих подвалах повсеместно Кровища русская лилась. Все для захватчиков годилось — Вранье газет, обман, подлог. Когда бы раньше я родился, И я б тогда погибнуть мог. Когда, вселяя тень надежды, Наперевес неся штыки, В почти сияющих одеждах Шли Белой гвардии полки, А пулеметы их косили, И кровь хлестала, как вода, Я мог погибнуть за Россию, Но не было меня тогда. 16
Когда (ах, просто как и мудро), И день и ночь, и ночь и день Крестьян везли в тайгу и тундру Из всех российских деревень, От всех черемух, лип и кленов, От речек льющихся светло, Чтобы пятнадцать миллионов Крестьян российских полегло, Когда, чтоб кость народу кинуть, Назвали это «перегиб», Я — русский мальчик — мог погибнуть, И лишь случайно не погиб. Я тот, кто, как ни странно, вышел Почти сухим из кутерьмы, Кто уцелел, остался, выжил Без лагерей и без тюрьмы. Что ж, вспоминать ли нам под вечер, В передзакатный этот час, Как, души русские калеча, Подонков делали из нас? Иль противостоя железу, И мраку противостоя, Осознавать светло и трезво: Приходит очередь моя.
Как волку, вырваться из круга, Ни чувств, ни мыслей не тая. Прости меня, моя подруга, Настала очередь моя. Я поднимаюсь, как на бруствер, На фоне трусов и хамья. Не надо слез, не надо грусти — Сегодня очередь моя!
ДРУЗЬЯМ Россия еще не погибла, Пока мы живы, друзья... Могилы, могилы, могилы — Их сосчитать нельзя. Стреляли людей в затылок, Косил людей пулемет. Безвестные эти могилы Никто теперь не найдет. Земля их надежно скрыла Под ровной волной травы. В сущности — не могилы, А просто ямы и рвы. Людей убивали тайно И зарывали во тьме, В Ярославле, в Тамбове, в Полтаве, В Астрахани, в Костроме. И в Петрограде, конечно, Ну и, конечно, в Москве. Потоки их бесконечны С пулями в голове. 19
Всех орденов кавалеры, Священники, лекаря. Земцы и землемеры, И просто учителя. Под какими истлели росами Не дожившие до утра И гимназистки с косами, И мальчики-юнкера? Каких потеряла, не ведаем, В мальчиках тех страна Пушкиных и Грибоедовых, Героев Бородина. Россия — могила братская, Рядами, по одному, В Казани, в Саратове, в Брянске, В Киеве и в Крыму... Куда бы судьба ни носила, Наступишь на мертвеца, Россия — одна могила Без края и без конца. В черную свалены яму Сокровища всех времен: И златоглавые храмы, И колокольный звон. 20
Усадьбы, пруды и парки, Аллеи в свете зари, И триумфальные арки, И белые монастыри. В уютных мельницах реки, И ветряков крыло. Старинные библиотеки И старое серебро. Грив лошадиных космы, Ярмарок пестрота, Праздники и сенокосы, Милость и доброта. Трезвая скромность буден, Яркость весенних слов. Шаляпин, Рахманинов, Бунин, Есенин, Блок, Гумилев. Славных преданий древних Внятные голоса. Российские наши деревни, Воды, кедры, леса. Россия — одна могила, Россия — под глыбью тьмы... И все же она не погибла, Пока еще живы мы. 21
Держитесь, копите силы, Нам уходить нельзя. Россия еще не погибла, Пока мы живы, друзья.
ДОЖДЬ В СТЕПИ
РОДНИК Я тех мест святыми не считаю, Я от тех лесов почти отвык. Там по мне, наверно, не скучает Очень звонкий маленький родник. Он пропах землей, травой и хвоей, В жаркий полдень холоден всегда. А опустишь руку в голубое, Заласкает светлая вода. У его задумчивого пенья Я большой учился чистоте, Первым, самым робким вдохновеньям, Первой, самой маленькой мечте. Я тех мест святыми не считаю, Только я не так еще отвык, Только пусть пока не высыхает Очень звонкий маленький родник. Пусть вдали от низенького дома Я, мужая, сделаюсь седым. Я еще приду к нему, живому, И еще напьюсь его воды! 24
ДОЖДЬ В СТЕПИ С жадностью всосаны В травы и злаки Последние капельки Почвенной влаги. Полдень за полднем Проходят над степью, А влаге тянуться В горячие стебли. Ветер за ветром Туч не приносят, А ей не добраться До тощих колосьев. Горячее солнце Палит все упорней, В горячей пыли Задыхаются корни. Сохнут поля, Стонут поля, Ливнями бредит Сухая земля. Я проходил Этой выжженной степью, Трогал руками Бескровные стебли. И были колючие Листья растений Рады моей Кратковременной тени. О, если б дождем 25
Мне пролиться на жито, Я жизнь не считал бы Бесцельно прожитой! Дождем отсверкать Благодатным и плавным — Я гибель такую Не счел бы бесславной! Но стали бы плотью И кровью моей Тяжелые зерна Пшеничных полей! А ночью однажды Сквозь сон я услышу: Тяжелые капли Ударили в крышу. О нет, то не капли Стучатся упорно, То бьют о железо Спелые зерна. И мне в эту ночь До утра будут сниться Зерна пшеницы... Зерна пшеницы...
НАПОЛЕОНОВСКИЕ ПУШКИ В КРЕМЛЕ После первых крещений в Тулоне, Через реки, болота и рвы Их тянули поджарые кони По Европе до нашей Москвы. Их сорвали с лафетов в двенадцатом И в кремлевской святой тишине По калибрам, по странам и нациям К опаленной сложили стене. Знать, сюда непременно сводило Все начала и все концы. Сквозь дремоту холодные рыла Тупо смотрят на наши дворцы. Итальянские, польские, прусские И двунадесять прочих держав. Рядом с шведскими пушки французские Поравнялись с судьбой и лежат. Сверху звезды на башнях старинных, Башням памятна славная быль. И лежит на тяжелых стволинах Безразличная русская пыль. 27
лось Тем утром, радостным и вешним, В лесу гудело и тряслось. Свои рога через орешник Нес молодой тяжелый лось. Он трогал пристально и жадно Струю холодного ключа, Играли солнечные пятна На полированных плечах, Когда любовный зов подруги, Вдруг прилетев издалека, Его заставил стать упругим И бросить на спину рога. Но в миг, когда он шел долиной, Одним желаньем увлечен, Зрачок стального карабина Всмотрелся в левое плечо. Неверно дрогнули колена. И раскатился скорбный звук. О кровь, слабея постепенно, Лилась толчками на траву. А за кустом, шагах в полсотни, Куда он чуть дойти не смог, Привесил к поясу охотник Умело сделанный манок.
НАД РУЧЬЕМ Спугнув неведомую птицу, Раздвинув заросли плечом, Я подошел к ручью напиться И наклонился над ручьем. Иль ты была со мною рядом, Иль с солнцем ты была одно: Твоим запомнившимся взглядом Горело искристое дно. Или, за мною вслед приехав, Ты близ меня была тогда! Твоим запомнившимся смехом Смеялась светлая вода. И, угадав в волне нестрогой улыбку чистую твою, Я не посмел губами трогать Затрепетавшую струю.
НА БАЗАРЕ На базаре квохчут куры, На базаре хруст овса, Дремлют лошади понуро, Каплет деготь с колеса. На базаре пахнет мясом, Туши жирные лежат. А торговки точат лясы, Зазывают горожан. Сало топится на солнце, Просо сыплется с руки, И хрустящие червонцы Покидают кошельки. — Эй, студент, чего скупиться? По рукам — да водку пить!.. — Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить. А кругом такая свалка, А кругом такой содом! Чернобровая гадалка Мне сулит казенный дом. Солнце выше, воздух суше, Растревоженный базар, Заглянули в мою душу Сербиянские глаза. 30
Из-под шали черный локон, А глаза под стать ножу: — Дай-ка руку, ясный сокол, Дай на руку погляжу! Будет тайная тревога, А из милых отчих мест Будет дальняя дорога И червонный интерес! Ту девицу-голубицу Будешь холить да любить... — Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить.
*** Как растают морозные Голубые снега, Воды вешние, грозные Принимает река. Воды талые, мутные Из окрестных лугов, И становится трудно им В тесноте берегов. Выливаются в поймы, Размывают стога... А моя река поймана, Высоки берега. Половодью быть где же тут, Как же паводку быть? Только льдины со скрежетом Вдруг встают на дыбы. И, сшибаясь, ломаются, И звереет волна, — Не звереть и не маяться В эти дни не вольна! 32
СНИМАЮ ТРУБКУ Молчать, молчать, ревнуя и страдая. Нет, все как есть простить, Вернуть ее назад! Снимаю трубку, словно поднимаю Тяжелый камень, словно виноват. Я не хотел... Но поздно или рано... Я это знал все время наизусть... Сухой щелчок, как выстрел из нагана. Я трубку снял. Ты слышишь — я сдаюсь!
* * * Наверное, дождик прийти помешал, А я у пустого сквера Тебя до двенадцати ночи ждал И ждал терпеливо в первом. Я все оправданий тебе искал: «Вот если бы дождик не был!..» И если была какая тоска — Тоска по чистому небу. Сегодня тебе никто не мешал. А я у того сквера Опять до двенадцати ночи ждал, Но с горечью понял в первом: Теперь оправданий нельзя искать — И звезды и небо чисто. И если крепка по тебе тоска, Тоска по дождю — неистова! 34
* * * Постой! Еще не все меж нами! Я горечь первых чувств моих В стих превращу тебе на память, Чтоб ты читала этот стих. Прочтешь. Но толку много ль в том, Стихи не нравятся, бывает, Ты вложишь их в тяжелый том — Подарок чей-то, я не знаю. А через год не вспомнишь снова (Позабывают и не то!), В котором тоже замурован Мой вдвое сложенный листок. Но все равно ты будешь слышать, Но будешь ясно различать, Как кто-то трудно-трудно дышит В твоей квартире по ночам, Как кто-то просится на волю И, задыхаясь и скорбя, Ревнует, ждет, пощады молит, Клянет тебя!.. Зовет тебя!.. 2* 35
ЯБЛОНЬКА, РАСТУЩАЯ ПРИ ДОРОГЕ Она полна задорных соков, Она еще из молодых, И у нее всегда до срока Срывают жесткие плоды. Они растут как будто наспех И полны вязкой кислотой. Она безропотно отдаст их И остается сиротой. Я раз тряхнул ее, да слабо. А ветки будто говорят: «Оставьте яблоко хотя бы На мне висеть до сентября. Узнайте, люди, как бывают Прекрасны яблоки мои, Когда не силой их срывают, А я сама роняю их». 36
* ** Дуют метели, дуют, А он от тебя ушел... И я не спеша колдую Над детской твоей душой. Нет, я не буду спорить, Делать тебе больней. Горе, большое горе Скрылось в душе твоей. В его задекабрьском царстве Птицам петь не дано... Но моего знахарства Вряд ли сильней оно. Мне не унять метели, Не растопить снега... Но чтобы птицы пели — Это в моих руках. Прежнего, с кем рассталась, Мне не вернуть никак... Но чтобы ты смеялась — Это в моих руках! 37
ЧАЙКА Тут и полдень безмолвен, и полночь глуха, Густо спутаны прочные сучья. Желтоглазые совы живут по верхам, А внизу — муравьиные кучи. До замшелой земли достают не всегда Золотые и тонкие спицы, И неведомо как залетала сюда Океанская вольная птица. И спешила спастись. Все металась, крича, И угрюмые сосны скрипели. И на черную воду лесного ручья Тихо падали белые перья. Я простор тебе дам. Только ты не спеши О тяжелые ветви разбиться, Залетевшая в дебри таежной тиши Легкокрылая милая птица. 38
ЗДЕСЬ ГУЩЕ ДРЕВЕСНЫЕ ТЕНИ... Здесь гуще древесные тени, Отчетливей волчьи следы, Свисают сухие коренья До самой холодной воды. Ручья захолустное пенье Да посвисты птичьи слышны, И пахнут лесным запустеньем Поросшие мхом валуны. Наверно, у этого дуба, На этих глухих берегах Точила железные зубы Угрюмая баба-яга. На дне буерака, тоскуя, Цветок-недотрога растет, И папортник в ночь колдовскую, Наверное, здесь расцветет... Сюда вот, откуда дорогу Не сразу обратно найдешь, Забрел я, не верящий в Бога, И вынул охотничий нож. Без страха руками своими (Ветрам и годам не стереть) Нездешнее яркое имя Я высек на крепкой коре... 39
И кто им сказал про разлуку, Что ты уж давно не со мной: Однажды заплакали буквы Горячей янтарной смолой. С тех пор, как уходят морозы, Как только весна настает, Роняет дремучие слезы Забытое имя твое.
* * * На потухающий костер Пушистый белый пепел лег, Но ветер этот пепел стер, Раздув последний уголек. Он чуть живой в золе лежал, Где было холодно давно. От ветра зябкого дрожа И покрываясь пеплом вновь, Он тихо звал из темноты, Но ночь была свежа, сыра, Лесные влажные цветы Смотрели, как он умирал... И всколыхнулось все во мне: Спасти, не дать ему остыть, И снова в трепетном огне, Струясь, закружатся листы. И я сухой травы нарвал, Я смоляной коры насек. Не занялась моя трава, Угас последний уголек... Был тих и чуток мир берез, Кричала птица вдалеке, А я ушел... Я долго нес Пучок сухой травы в руке. Все это сквозь далекий срок Вчера я вспомнил первый раз. Последний робкий уголек Вчера в глазах твоих погас. 41
* * * Я тебе и верю и не верю, Ты сама мне верить помоги. За тяжелой кожаною дверью Пропадают легкие шаги. Ты снимаешь варежки и боты, Над тобою сонный абажур. Я иду в поземку за ворота, В улицы пустые выхожу. Ветер вслед последнему трамваю Свищет, рельсы снегом пороша, Ты садишься, ноты открываешь, В маленькие руки подышав. Проведешь по клавишам рукою, Потихоньку струны зазвенят, Вспомнишь что-то очень дорогое, Улыбнешься, вспомнив про меня. Звук родится. Медленно остынет. Ты умеешь это. Подожди! Ты умеешь делать золотыми Серые, осенние дожди. Но в студеный выветренный вечер, Не спросив, на радость иль беду, Ты сумеешь выбежать навстречу, Только шаль накинув на ходу? 42
Не спросив, далеко ли пойдем мы, Есть ли край тяжелому пути, Ты сумеешь выбежать из дому И обратно больше не прийти?.. Или будешь мучиться и слушать, У окошка стоя по ночам, Как февраль все яростней и глуше Гонит снег по голым кирпичам? И тебе пригрезится такое: Солнце, путь в торжественном лесу. И тебя я, гордый и спокойный, На руках, усталую, несу.
МНЕ СТРАННО ЗНАТЬ... Мне странно знать, что есть на свете, Как прежде, дом с твоим окном. Что ты на этой же планете И даже в городе одном. Мне странно знать, что тот же ясный Восток в ночи заголубел, Что так же тихо звезды гаснут, Как это было при тебе. Мне странно знать, что эти руки Тебя касались. Полно, нет! Который год прошел с разлуки! Седьмая ночь... Седьмой рассвет! 44
* * * Седьмую ночь без перерыва В мое окно стучит вода. Окно сквозь полночь сиротливо, Должно быть, светит, как звезда. Вовек не станет путеводной Звезда ненастная моя. Смешался с мраком дождь бесплодный, Поля осенние поя. И лишь продрогшая рябина Стучится кистью о стекло. Вокруг нее размокла глина, Рябине хочется в тепло. Но уж осенним зябким ветром Она простужена давно. Задую свет, холодным светом Ей не согреться все равно. Задую свет, в окне застыну, Взметнусь, едва коснувшись сна: Не ты ль сломила гроздь рябины, Стучишься, мокнешь у окна? 45
** * Ты за хмурость меня не вини, Не вини, что грущу временами, Это просто дождливые дни, Это тучи проходят над нами. Ты ведь веришь, любимая, мне, Я короткую хмурость осилю, Где-то в очень большой глубине Небо вечное, чистое, синее. 46
ПОГИБШИЕ ПЕСНИ Я в детстве был большой мастак На разные проказы, В лесах, в непуганых местах По птичьим гнездам лазал. Вихраст, в царапинах всегда И подпоясан лычкой, Я брал из каждого гнезда На память по яичку. Есть красота своя у них: И у скворцов в скворечне Бывают синими они, Как утром небо вешнее. А если чуточку светлей, Величиной с горошину, — Я знал, что это соловей, И выбирал хорошее! А если луговка — у той Кругом в зеленых точках. Они лежат в траве густой, В болотных рыжих кочках... Потом я стал совсем большим И стал любить Ее. И я принес ей из глуши Сокровище свое. 47
В хрустальной вазе на комод Они водружены. В большом бестрепетном трюмо Они отражены. Роса над ними не дрожит, Как на лугу весеннем. Хозяйка ими дорожит И хвалится соседям. А я забуду иногда И загорюю снова: Зачем принес я их сюда Из детства золотого? Дрожат над ними хрустали, Ложится пыль густая, Из них ведь птицы быть могли, А птицы петь бы стали!
* * * Дорога влажною была, Когда зима сюда пришла. И легкий след моей любимой, И даже рубчики калош С земли морозной не сотрешь, Застыло все, и все хранимо. Потом нагрянули ветра Из ледовитых дальних стран, С цепи сорвавшийся буран В ворота рвался до утра. Его и след давно простыл, Но, как надгробные курганы, Сугробы в сажень высоты Хранят величие бурана. Ушли ветра, а вслед за ними На землю пал спокойный иней, Леса, деревни и мосты, По речке низкие кусты, Стога поодаль от реки, Из труб лиловые дымки, И все, что ни было вокруг, Под зимним солнцем стало вдруг Спокойным, чистым и простым Узором редкой красоты. Прошло немало трудных лет, Пришло ко мне иное счастье, Но цел под снегом легкий след Ее, прошедший по ненастью. 49
ЗАБОР, СТАРИК И Я Забор отменно прочен и колюч, Под облака вздымается ограда... Старик уйдет, в кармане спрятав ключ От леса, от травы и от прохлады. А я, приникнув к щели меж досок, Увидел мир, упрятанный за доски, Кусок поляны, дерева кусок, Тропы и солнца узкую полоску. И крикнул я: — Бессмысленный старик, Достань ключи, ворота отвори! Я одного до смерти не пойму, Зачем тебе такое одному? — Полдневный город глух и пропылен, А я в весну и в девушку влюблен, Я в этот сад с невестою приду И свадьбу справлю в девственном саду! — Тебя пустить, пожалуй, не беда, Да не один ты просишься сюда, А всех пустить я, право, не могу: Они траву испортят на лугу, И все цветы по берегу реки Они сорвут на брачные венки. — Да к черту всех, ты нас пусти двоих, Меня пусти! — А чем ты лучше их? Я был упрям и долго день за днем 50
Ходил сюда и думал об одном, Что без труда, пожалуй бы, я мог Сорвать с пробоин кованый замок. Но опускалась сильная рука Пред неприкосновенностью замка. А время шло. И липы отцвели, И затрубили в небе журавли, И (уж тепла ушедшего не жди) Повисли беспрестанные дожди. В такие дни не следует, блуждая, Вновь возвращаться на тропинки мая. Идти к дверям, которые любил, Искать слова, которые забыл. Вот он, забор, никчемен и смешон: Для осени заборы не преграда. Калитка настежь. Тихо я вошел В бесшумное круженье листопада. Одна рябина все еще горит... А ты-то где, бессмысленный старик?!
ДОЧЬ ЗЕМЛИ Мрак над костром висел, Мрак подползал к костру, Вождь в середину сел, Люди уселись вкруг. Они уважали вождя, Старого Ау-Го, Он их спасал от дождя И от других врагов. Деву, что он добыл, Нельзя никому обнять. Недаром он сыном был Спасителя их — Огня. И они боялись вождя, Старого Ау-Го, Боялись больше дождя, Который тушит огонь. Люди уселись вкруг, Задумчивы и мрачны, И подошел к костру Юноша — Сын Весны. Люди были одни В своем первобытном лесу, И они творили над ним Свой первобытный суд. 52
За то, что он их закон Высмеял и забыл, Полюбил жену Ау-Го, Которую тот добыл. Глаз не могла поднять, Когда к костру подвели, Красная от огня, Стройная Дочь Земли. Вождь костлявой рукой В лес показал, где мрак, В лес, где не греет огонь И ночь — самый страшный враг. Жесты его ясны, Туда умирать уйдет Юноша — Сын Весны, Который проклял род. Хлюпал по лужам дождь, Тучи ползли черны. Утром проснулся вождь И... не нашел жены!
ПЕТУХИ С ними ходила клуша, Прятала в дождь под крылья. Они не любили лужи И умывались пылью. Много ли в жизни нужно В раннюю пору эту? Бегали стайкой дружной По зеленому лету. Но к осени ясно стало — К осени выросли перья: Два петуха в стае, И вместе нельзя теперь им. И раньше или позднее Быть великому спору: Который из них сильнее, Кому вожаком бьггь впору. А кому под топор на плахе, Такова уж петушья участь. Мой дед в домотканой рубахе Даже рукав не засучит. Вот уж и снег спускается — Бьггь кровавому спору. Словно клинки, сшибаются Злые кривые шпоры. Хлещут петушьи крылья Хлеще ременной плетки. Даже про корм забыли Хорошенькие молодки. И наблюдали куры, 54
Сбившись от стужи в груду, Как за село понуро Шел он, весь красногрудый. Он жил у меня в сарае, Куда я ходил за сеном. Про это один я знаю, Я да гнилые стены. Я сыпал овес на току ему, А ночью он тоже спал. Но если птицы тоскуют, Всю зиму он тосковал. Он стал и сильней и строже И пережил зиму ту. А весной ему стало тоже, Тоже невмоготу. Вышел, качая гребнем, Красным, словно кирпич, И раздался по всей деревне Боевой петушиный клич! Вздрогнул вожак и даже Не принял повторный бой. А мой среди кур похаживал, Покачивая головой.
КОРАБЛИ Проходила весна по завьюженным селам, По земле ручейки вперегонки текли, Мы пускали по ним, голубым и веселым, Из отборной сосновой коры корабли. Ветерок паруса кумачовые трогал, Были мачты что надо: прочны и прямы, Мы же были детьми, и большую дорогу Кораблю расчищали лопаточкой мы. От двора, от угла, от певучей капели, Из ручья в ручеек, в полноводный овраг, Как сквозь арку, под корень развесистой ели Проплывал, накреняясь, красавец «Варяг». Было все: и заветрины и водопады, Превышавшие мачту своей высотой. Но корабль не пугали такие преграды, И его уносило весенней водой. А вода-то весной не течет, а смеется, Ей предел не положен, и курс ей не дан. Каждый малый ручей до реки доберется, Где тяжелые льдины плывут в океан. И мне снилось тогда — что ж поделаешь: дети! — Мой корабль по волнам в океане летит. Я тогда научился тому, что на свете Предстоят человеку большие пути. 56
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4