Владимир Солоухин
Лирика Издательство «Советская Россия» Москва 1975
с70402—168 137 - 75 М—105(03)75 © Издательство «Советская Россия», 1975 г., составление, предисловие. Кр. Р2 С60
Я ШЕЛ ПО СВОЕЙ тропе Однотомник стихотворений, когда поэту уже пятьдесят, — книга несомненно, а вернее, невольно итоговая. Поэтому хочется предварить ее несколькими пояснениями, касающимися и состава и распределения стихотворений по ранжиру, по разделам. И вообще сказать несколько слов тем читателям, которые, возможно, будут читать эти стихи впервые, а тем более читателям, которые послеживали от сборничка к сборничку и которых надо считать уже не читателями, а друзьями. Прежде всего о начале сборника и о начале как таковом. Начало теряется в дымке хотя бы потому, что все стихи, обозначавшие начало, безвозвратно потеряны. Первые попытки остановить и зарифмовать то неизъяснимое чувство, которое 5
могло возникнуть у ребенка от общения с окружающим миром (это был, как помнится, теплый весенний вечер с малиновым освещением), относятся к десятилетнему возрасту. Причем больше всего запомнилось именно мучительное стремление достичь на бумаге того же, чем был напоен и что содержал в себе вечер, включая и первое тепло с привкусом еще холодка, и тишину, п первые звездочки, и то, как откликалась на все это душа человека, разбуженная к восприятию красоты и добра. Муки были мученические, потому что на бумаге получалось вовсе не то, что было в самой природе. Живые краски, звуки, запахи — они омертвевали на бумаге, на неуклюжих стихотворных строчках, но стремление сохранить их живыми было, как помнится, велико. Десятилетнему деревенскому мальчику было невдомек, что великие художники (поэты, живописцы, ваятели) ценой всей жизни стремились достичь того же, что он надеялся осуществить с первого раза во время первого же творческого акта. К счастью, не сохранилось и стихов, которые в два последние предвоенные года (1939—1940) появлялись несколько раз на страницах областной газеты «Призыв». Дальнейшая судьба молодого человека (окончившего во Владимире Механический техникум с дипломом по инструментальному производству) сложилась так, что он с 1942 года стал жить в Москве 6
(в воинской части) и в 1945 году случайно забрел на занятия самого большого и интересного тогда Литературного объединения. Но если случайно, то почему нее не забрел на занятия какого-нибудь химического кружка, кружка молодых энергетиков, в кружок вокалистов или в школу современного танца? Удивительно не то, что я чему-то научился на занятиях этого Литобъедине- ния, что-то узнал там и понял, —удивительна та катастрофического характера быстрота, с которой произошли психологические и прочие перемены. Воистину, как в результате короткого, но энергичного подземного толчка среди океана появляется за несколько минут новый остров (на котором расти деревьям и водиться птицам), так и во мне под воздействием всего услышанного произошли такие обвалы и катаклизмы, что буквально через несколько недель среди дымящегося хаоса обломков моих прежних представлений и норм возник совершенно новый «Я», каковым и остаюсь (по крайней мере в стихах) до сих пор. Быстрота, с которой произошла перестройка, непонятна мне до сих пор. От стихов, о которых мне теперь было бы даже стыдно вспомнить, за несколько недель я проскочил путь к стихам, которые мечтал бы написать теперь, перешагнув пятидесятилетний возраст. Приходится признаться, что в юности поэту как бы шутя, как бы сами собой удаются такие вещи, достичь которых он стремится всю 7
жизнь, обогащаясь знаниями и совершенствуя свое мастерство. Вот почему, составляя этот сборник стихотворений, мне захотелось в первый раздел его включить стихи того далекого и радостного для меня времени. От Литературного объединения 1945 года до окончания Литературного института в 1951 году. А если под некоторыми стихотворениями проставлены двойные даты, то это значит, что потом я, конечно, прошелся перышком и поправил явные несообразности, но вовсе не значит, что переписывал заново, и тем более не значит, что писал двадцать строчек в течение двадцати лет. «Дождь в степи» — фактически мое первое стихотворение, опубликованное в июне 1946 года в «Центральной газете», «Дождь в степи» — стихотворение, с которым я поступал в Литературный институт, «Дождь в степи» — мое первое публичное выступление на большом вечере поэзии в Центральном доме литераторов, «Дождь в степи» — называлась моя первая стихотворная книжица в 1953 году, «Дождь в степи» — мое, так сказать, поэтическое крещение. Поэтому стихотворение «Дождь в степи» открывает этот сборник. Перелистывая первый, разумеется, очень избранный раздел, я вижу, что, конечно, не мог бы написать тогда «Венок сонетов», как и .многие, более поздние стихи, но зато никогда и не возвратить уж той печати непосредственности (пусть 8
граничащей с наивностью), которая лежит на первых стихотворениях, и которая, вероятно, дороже в поэзии благоприобретенного опыта и умения. Во второй и третий разделы отобраны стихи из написанного между окончанием Литературного института и 1960 годом. Датировки здесь нет, да она и необязательна. Имеется в виду, что поэт на протяжении всей своей жизни невольно создает как бы единую мозаичную картину. Причем большое (пространное) полотно может создаваться не по порядку. Сегодня появился «камешек», условно говоря, который ляжет в верхний левый угол мозаики, завтрашнее стихотворение окажется возможным центром композиции или, напротив, образует вместе с другими стихами лишь нужный фон. Важно, чтобы в конце концов получилось цельное и законченное впечатление. «Как выпить солнце» — особый раздел не только в этом сборнике, но и в биографии поэта. В 1960 году неожиданно написались четыре стихотворения («Яблоко», «Не прячьтесь от дождя», «Как выпить солнце», «Полеты»), которые и положили начало этому разделу. Так называемый «верлибр», или, по-русски говоря, свободный стих, когда отказываются от стихотворного размера, от рифмы, от строфы и вообще от всех признаков привычного традиционного стихосложения. Но ведь стихи есть высшая форма организации человеческой речи. Может ли дезорганизованная речь претендовать на звание поэ 9
зии? Дело в том, что до определенной степени речь в свободном стихе вовсе не дезорганизованна. Отсутствие привычных атрибутов восполняется иными средствами: интонацией, внутренними созвучиями, внутренними конструкциями поэтической фразы, аллитерациями, ритмичными повторами, наконец смыслом, заключенным в строгие формулы. Не надо представлять себе дело так, что поэт писал, писал «нормальные стихи», а потом решил с понедельника писать по- новому. Видимо, какая-то внутренняя логика привела к этому. Стало казаться необходимым и естественным то, что еще вчера могло казаться искусственным и вообще невозможным. Правда, путь свободного стиха полон соблазнов и, в случае, если изменит чувство меры или при желании злоупотребить, чреват самыми тяжелыми последствиями (для поэзии, а не для поэта, разумеется). Но в пределах разумного свободный стих не только допустим, но и интересен новыми неожиданно открывающимися возможностями и новой степенью выразительности. Так дли иначе дань была отдана. Следующий раздел (он называется «Аргумент», по сборнику, в который все эти стихи входили) есть возвращение на «стезю», причем амплитуда колебания потребовала своей жертвы, я бы даже сказал, искупления в виде «Венка сонетов» — формы самой строгой и самой сложной, какая только существует в поэзии (под10
робнее об этом в маленьком предисловии, предпосланном «Венку» на соответствующих страницах сборника). Что касается, по-школьному говоря, содержания стихов, главных тем и направлений, проглядывающих в них, то, может быть, об этом и принято писать в предисловиях, но только в том случае, если предисловие пишет не сам автор. Однако, если бы возник вопрос, почему некоторые очевидные темы, разрабатываемые данным автором в других книгах («Письма из Русского музея», «Черные доски», «Трава», «Владимирские проселки», «Капля росы», рассказы, статьи), не коснулись его стихов, пришлось бы ответить следующим образом. Теория «мозаики» приложима не только к одним стихам, но и ко всей работе того или иного писателя в целом. Едина и цельная, по возможности, картина должна складываться из всего, что написано писателем, включая даже и газетные публицистические статьи. Так что острые публицистические проблемы достались преимущественно статьям, очеркам, рассказам, повестям, на долю же стихов выпала преимущественно лирика, в строгом и узком смысле этого слова. Остается сказать, что сборник выходит в 1975 году, ровно тридцать лет спустя после того, как двадцатилетний и еще не снявший военной формы молодой человек впервые переступил порог Московского Литературного объединения и робко присел там на краешек стула, жадно вслуши11
ваясь в каждое сказанное слово и в каждую стихотворную строчку. Не имея возможности похвастаться широтой п прямизной поэтического проспекта, на которые вывели бы меня мои стихи, я могу сказать только, что я шел по земной, вьющейся меж деревьев и трав незамысловатой, но —хочется верить — своей тропе. Вл. Солоухин
Дождь в степи
ДОЖДЬ В СТЕПИ С жадностью всосаны В травы и злаки Последние капельки Почвенной влаги. Полдень за полднем Проходят над степью, А влаге тянуться В горячие стебли. Ветер за ветром Туч не приносят, А ей не добраться До тощих колосьев. Горячее солнце Палит все упорней, В горячей пыли Задыхаются корни. Сохнут поля, Стонут поля, Ливнями бредит Сухая земля. Я проходил Этой выжженной степью, Трогал руками Бескровные стебли. И были колючие Листья растений Рады моей Кратковременной тени. О, если б дождем Мне пролиться на жито, 15
Я жизнь не считал бы Бесцельно прожитой! Дождем отсверкать Благодатным и плавным — Я гибель такую Не счел бы бесславной! Но стали бы плотью И кровью моей Тяжелые зерна Пшеничных полей! А ночью однажды Сквозь сон я услышу: Тяжелые капли Ударили в крышу. О нет, то не капли Стучатся упорно, То бьют о железо Спелые зерна. И мне в эту ночь До утра будут сниться Зерна пшеницы... Зерна пшеницы... 1946
РОДНИК Я тех мест святыми не считаю, Я от тех лесов почти отвык. Там по мне, наверно, не скучает Очень звонкий маленький родник. Он пропах землей, травой и хвоей, В жаркий полдень холоден всегда. А опустишь руку в голубое, Заласкает светлая вода. У его задумчивого пенья Я большой учился чистоте, Первым, самым робким вдохновеньям, Первой, самой маленькой мечте. Я тех мест святыми не считаю, Только я не так еще отвык, Только пусть пока не высыхает Очень звонкий маленький родник. Пусть вдали от низенького дома Я, мужая, сделаюсь седым. Я еще приду к нему, живому, И еще напьюсь его воды! 1945 17
НАПОЛЕОНОВСКИЕ ПУШКИ В КРЕМЛЕ После первых крещений в Тулоне, Через реки, болота и рвы Их тянули поджарые кони По Европе до нашей Москвы. Их сорвали с лафетов в двенадцатом И в кремлевской святой тишине По калибрам, по странам и нациям К опаленной сложили стене. Знать, сюда непременно сводило Все начала и все концы. Сквозь дремоту холодные рыла Тупо смотрят на наши дворцы. Итальянские, польские, прусские И двунадесять прочих держав. Рядом с шведскими пушки французские Поравнялись судьбой и лежат. Сверху звезды на башнях старинных, Башням памятна славная быль. И лежит на тяжелых стволинах Безразличная русская пыль. 1946 18
лось Тем утром, радостным и вешним, В лесу гудело и тряслось. Свои рога через орешник Нес молодой тяжелый лось. Он трогал пристально и жадно Струю холодного ключа, Играли солнечные пятна На полированных плечах, Когда любовный зов подруги, Вдруг прилетев издалека, Его заставил стать упругим И бросить на спину рога. Но в миг, когда он шел долиной, Одним желаньем увлечен, Зрачок стального карабина Всмотрелся в левое плечо. Неверно дрогнули колена. И раскатился скорбный звук. И кровь, слабея постепенно, Лилась толчками на траву. А за кустом, шагах в полсотни, Куда он чуть дойти не смог, Привесил к поясу охотник Умело сделанный манок. 1946-1956 19
НАД РУЧЬЕМ Спугнув неведомую птицу, Раздвинув заросли плечом, Я подошел к ручью напиться И наклонился над ручьем. Иль ты была со мною рядом, Иль с солнцем ты была одно: Твоим запомнившимся взглядом Горело искристое дно. Или, за мною вслед приехав, Ты близ меня была тогда! Твоим запомнившимся смехом Смеялась светлая вода. И, угадав в волне нестрогой Улыбку чистую твою, Я не посмел губами трогать Затрепетавшую струю. 1946 20
НА БАЗАРЕ На базаре квохчут куры, На базаре хруст овса, Дремлют лошади понуро, Каплет деготь с колеса. На базаре пахнет мясом, Туши жирные лежат. А торговки точат лясы, Зазывают горожан. Сало топится на солнце, Просо сыплется с руки, И хрустящие червонцы Покидают кошельки. — Эй, студент, чего скупиться? По рукам —да водку пить!..— Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить. А кругом такая свалка, А кругом такой содом! Чернобровая гадалка Мне сулит казенный дом. Солнце выше, воздух суше, Растревоженней базар, Заглянули в мою душу Сербиянские глаза. 21
Из-под шали черный локон, А глаза под стать ножу: — Дай-ка руку, ясный сокол, Дай на руку погляжу! Будет тайная тревога, А из милых отчих мест Будет дальняя дорога И червонный интерес! Ту девицу-голубицу Будешь холить да любить... — Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить. 1946
* * * Как растают морозные Голубые снега, Воды вешние, грозные Принимает река. Воды талые, мутные Из окрестных лугов, И становится трудно им В тесноте берегов. Выливаются в поймы, Размывают стога... А моя река поймана, Высоки берега. Половодью быть где же тут, Как же паводку быть? Только льдины со скрежетом Вдруг встают на дыбы. И, сшибаясь, сломаются, И звереет волна,— Не звереть и не маяться В эти дни не вольна! 1945-1956 23
СНИМАЮ ТРУБКУ. Молчать, молчать, ревнуя и страдая. Нет, все как есть простить, Вернуть ее назад! Снимаю трубку, словно поднимаю Тяжелый камень, словно виноват. Я не хотел... Но поздно или рано... Я это знал все время наизусть... Сухой щелчок как выстрел из нагана. Я трубку снял. Ты слышишь —я сдаюсь! 1945 24
* * * Наверное, дождик прийти помешал, А я у пустого сквера Тебя до двенадцати ночи ждал И ждал терпеливо в первом. Я все оправданий тебе искал: «Вот если бы дождик не был!..» И если была какая тоска — Тоска по чистому небу. Сегодня тебе никто не мешал. А я у того же сквера Опять до двенадцати ночи ждал, Но с горечью понял в первом: Теперь оправданий нельзя искать — И звезды и небо чисто. И если крепка по тебе тоска, Тоска по дождю — неистова! 1945 25
* * * Постой. Еще не все меж нами! Я горечь первых чувств моих В стих превращу тебе на память, Чтоб ты читала этот стих. Прочтешь. Но толку много ль в том, Стихи не нравятся, бывает, Ты вложишь их в тяжелый том — Подарок чей-то, я не знаю. А через год не вспомнишь снова (Позабывают и не то!), В котором томе замурован Мой вдвое сложенный листок. Но все равно ты будешь слышать, Но будешь ясно различать, Как кто-то трудно-трудно дышит В твоей квартире по ночам, Как кто-то просится на волю И, задыхаясь и скорбя, Ревнует, ждет, пощады молит, Клянет тебя!.. Зовет тебя!.. 1945-1956 26
ЯБЛОНЬКА, РАСТУЩАЯ ПРИ ДОРОГЕ Она полна задорных соков, Она еще из молодых, И у нее всегда до срока Срывают жесткие плоды. Они растут как будто наспех И полны вязкой кислотой. Она безропотно отдаст их И остается сиротой. Я раз тряхнул ее, да слабо. А ветки будто говорят: «Оставьте яблоко хотя бы На мне висеть до сентября. Узнайте, люди, как бывают Прекрасны яблоки мои, Когда не силой их срывают, А я сама роняю их». 1947 27
* * * Дуют метели, дуют, А он от тебя ушел... И я не спеша колдую Над детской твоей душой. Нет, я не буду спорить, Делать тебе больней. Горе, большое горе Скрылось в душе твоей. В его задекабрьском царстве Птицам петь не дано... Но моего знахарства Вряд ли сильней оно. Мне не унять метели, Не растопить снега... Но чтобы птицы пели — Это в моих руках. Прежнего, с кем рассталась, Мне не вернуть никак... Но чтобы ты смеялась — Это в моих руках! 1947 28
ЧАЙКА Тут и полдень безмолвен, и полночь глуха, Густо спутаны прочные сучья. Желтоглазые совы живут по верхам, А внизу —муравьиные кучи. До замшелой земли достают не всегда Золотые и тонкие спицы. И неведомо как залетала сюда Океанская вольная птица. И спешила спастись. Все металась, крича, И угрюмые сосны скрипели. Я на черную воду лесного ручья Тихо падали белые перья. Я простор тебе дам. Только ты не спеши О тяжелые ветви разбиться, Залетевшая в дебри таежной тиши Легкокрылая милая птица. 1947 29
ЗДЕСЬ ГУЩЕ ДРЕВЕСНЫЕ ТЕНИ... Здесь гуще древесные тени, Отчетливей волчьи следы, Свисают сухие коренья До самой холодной воды. Ручья захолустное пенье Да посвисты птичьи слышны, И пахнут лесным запустеньем Поросшие мхом валуны. Наверно, у этого дуба, - На этих глухих берегах Точила железные зубы Угрюмая баба-яга. На дне буерака, тоскуя, Цветок-недотрога растет, И папоротник в ночь колдовскую Наверное, здесь расцветет... Сюда вот, откуда дорогу Не сразу обратно найдешь, Забрел я, не верящий в бога, И вынул охотничий нож. Без страха руками своими (Ветрам и годам не стереть) Нездешнее яркое имя Я высек на крепкой коре... 30
И кто им сказал про разлуку, Что ты уж давно не со мной: Однажды заплакали буквы Горячей янтарной смолой. С тех пор как уходят морозы, Как только весна настает, Роняет дремучие слезы Забытое имя твое. 1947
* * * На потухающий костер Пушистый белый пепел лег, Но ветер этот пепел стер, Раздув последний уголек. Он чуть живой в золе лежал, Где было холодно давно. От ветра зябкого дрожа И покрываясь пеплом вновь, Он тихо звал из темноты, Но ночь была свежа, сыра, Лесные, влажные цветы Смотрели, как он умирал. И всколыхнулось все во мне: Спасти, не дать ему остыть, И снова в трепетном огне, Струясь, закружатся листы. И я сухой травы нарвал, Я смоляной коры насек. Не занялась моя трава, Угас последний уголек... Был тих и чуток мир берез, Кричала птица вдалеке, А я ушел... Я долго нес Пучок сухой травы в руке. 1947. 32
* * * Я тебе и верю и не верю, Ты сама мне верить помоги. За тяжелой кожаною дверью Пропадают легкие шаги. Ты снимаешь варежки и боты, Над тобою сонный абажур. Я иду в поземку за ворота, В улицы пустые выхожу. Ветер вслед последнему трамваю Свищет, рельсы снегом пороша, Ты садишься, ноты открываешь, В маленькие руки подышав. Проведешь по клавишам рукою, Потихоньку струны зазвенят, Вспомнишь что-то очень дорогое, Улыбнешься, вспомнив про меня. Звук родится. Медленно остынет. Ты умеешь это. Подожди! Ты умеешь делать золотыми Серые, осенние дожди. Но в студеный выветренный вечер, Не спросив, на радость иль беду, Ты сумеешь выбежать навстречу, Только шаль накинув на ходу. 33 2 В. Солоухин
Не спросив, далеко ли пойдем мы, Есть ли край тяжелому пути, Ты сумеешь выбежать из дому И обратно больше не прийти... Или будешь мучиться и слушать, У окошка стоя по ночам, Как февраль все яростней и глуше Гонит снег по голым кирпичам? И тебе пригрезится такое: Солнце, путь в торжественном лесу. И тебя я, гордый и спокойный, На руках, усталую, несу. 1949
МНЕ СТРАННО ЗНАТЬ... Мне странно знать, что есть на свете, Как прежде, дом с твоим окном. Что ты на этой же планете И даже в городе одном. Мне странно знать, что тот же ясный Восток в ночи заголубел, Что так же тихо звезды гаснут, Как это было при тебе. Мне странно знать, что эти руки Тебя касались. Полно, нет! Который год прошел с разлуки! Седьмая ночь... Седьмой рассвет... 1947 35 О *
* ** Седьмую ночь без перерыва В мое окно стучит вода. Окно сквозь полночь сиротливо, Должно быть, светит, как звезда. Вовек не станет путеводной Звезда ненастная моя. Смешался с мраком дождь бесплодный, Поля осенние поя. И лишь продрогшая рябина Стучится кистью о стекло. Вокруг нее размокла глина, Рябине хочется в тепло. Но уж осенним зябким ветром Она простужена давно. Задую свет, холодным светом Ей не согреться все равно. Задую свет, в окне застыну, Взметнусь, едва коснувшись сна: Не ты ль сломила гроздь рябины, Стучишься, мокнешь у окна? 1946 36
* * * Ты за хмурость меня не вини, Не вини, что грущу временами, Это просто дождливые дни, Это тучи проходят над нами. Ты ведь веришь, любимая, мне, Я короткую хмурость осилю, Где-то в очень большой глубине Небо вечное, чистое, синее. 1949 37
ПОГИБШИЕ ПЕСНИ Я в детстве был большой мастак На разные проказы, В лесах, в непуганых местах По птичьим гнездам лазал. Вихраст, в царапинах всегда И подпоясан лычкой, Я брал из каждого гнезда На память по яичку. Есть красота своя у них: И у скворцов в скворечне Бывают синими они, Как утром небо вешнее. А если чуточку светлей, Величиной с горошину, - Я знал, что это соловей, И выбирал хорошее! А если луговка —у той Кругом в зеленых точках. Они лежат в траве густой, В болотных рыхлых кочках... Потом я стал совсем большим И стал любить Ее. И я принес ей из глуши Сокровище свое.
В хрустальной вазе на комод Они водружены. В большом бестрепетном трюмо Они отражены. Роса над ними не дрожит, Как на лугу весеннем. Хозяйка ими дорожит И хвалится соседям. А я забуду иногда И загорюю снова: Зачем принес я их сюда Из детства золотого? Дрожат над ними хрустали, Ложится пыль густая, Из них ведь птицы быть могли, А птицы петь бы стали! 1949
* * * Дорога влажною была, Когда зима сюда пришла. И легкий след моей любимой, И даже рубчики калош С земли морозной не сотрешь, Застыло все, и все хранимо. Потом нагрянули ветра Из ледовитых дальних стран, С цепи сорвавшийся буран В ворота рвался до утра. Его и след давно простыл, Но, как надгробные курганы, Сугробы в сажень высоты Хранят величие бурана. Ушли ветра, а вслед за ними На землю пал спокойный иней, Леса, деревни и мосты, По речке низкие кусты, Стога поодаль от реки, Из труб лиловые дымки, И все, что ни было вокруг, Под зимним солнцем стало вдруг Спокойным, чистым и простым Узором редкой красоты. Прошло немало трудных лет, Пришло ко мне иное счастье, Но цел под снегом легкий след Ее, прошедшей по ненастью. 40
ЗАБОР, СТАРИК И Я Забор отменно прочен и колюч, Под облака вздымается ограда... Старик уйдет, в кармане спрятав ключ От леса, от травы и от прохлады. А я, приникнув к щели меж досок, Увидел мир, упрятанный за доски, Кусок поляны, дерева кусок, Тропы и солнца узкую полоску. И крикнул я: — Бессмысленный старик, Достань ключи, ворота отвори! Я одного до смерти не пойму, Зачем тебе такое одному? — Полдневный город глух и пропылен, А я в весну и в девушку влюблен, Я в этот сад с невестою приду И свадьбу справлю в девственном саду! — Тебя пустить, пожалуй, не беда, Да не один ты просишься сюда, А всех пустить я, право, не могу: Они траву испортят на лугу, И все цветы по берегу реки Он сорвут на брачные венки. — Да к черту всех, ты нас пусти двоих, Меня пусти! — А чем ты лучше их? Я был упрям и долго день за днем Ходил сюда и думал об одном, 41
Что без труда, пожалуй бы, я мог Сорвать с пробоин кованый замок. Но опускалась сильная рука Пред неприкосновенностью замка. А время шло. И липы отцвели, И затрубили в небе журавли, И (уж тепла ушедшего не жди) Повисли беспрестанные дожди. В такие дни не следует, блуждая, Вновь возвращаться на тропинки мая. Идти к дверям, которые любил, Искать слова, которые забыл. Вот он, забор, никчемен и смешон: Для осени заборы не преграда. Калитка настежь. Тихо я вошел В бесшумное круженье листопада. Одна рябина все еще горит... А ты-то где, бессмысленный старик?! 1949-1956
КОРАБЛИ Проходила весна по завьюженным селам, По земле ручейки вперегонки текли, Мы пускали по ним, голубым и веселым, Из отборной сосновой коры корабли. Ветерок паруса кумачовые трогал, Были мачты что надо: прочны и прямы, Мы же были детьми, и большую дорогу Кораблю расчищали лопаточкой мы. От двора, от угла, от певучей капели, Из ручья в ручеек, в полноводный овраг, Как сквозь арку, под корень развесистой ели Проплывал, накреняясь, красавец «Варяг». Было все: и заветрины и водопады, Превышавшие мачту своей высотой. Но корабль не пугали такие преграды, И его уносило весенней водой. А вода-то весной не течет, а смеется, Ей предел не положен, и курс ей не дан. Каждый малый ручей до реки доберется, Где тяжелые льдины плывут в океан. 43
И мне снилось тогда — что ж поделаешь: дети! Мой корабль по волнам в океане летит. Я тогда научился тому, что на свете Предстоят человеку большие пути. 1947.
ГУСИ ШЛИ В НЕВЕДОМЫЕ СТРАНЫ... Из-за. леса, где в темно-зеленом Ярко-красным вспыхнули осины, Вышел в небо к югу заостренный, Вожаком ведомый клин гусиный. По низинам плавали туманы, Серебрясь под солнцем невеселым, Гуси шли в неведомые страны, Пролетая северные села. В их крови певучий и тревожный Ветер странствий, вольного полета. Впереди закатные болота, Тишина ночлегов осторожных. Или в час, как только рассвело, Полнаперстка дроби под крыло. И повиснут крылья, а пока Легок взмах широкого крыла. Гуси шли, и голос вожака Долетел до нашего села. А у нас на маленьком дворе, Сельской птицы гордость и краса, Тихо жил и к празднику жирел Краснолобый медленный гусак. По деревне шлялся и доволен Был своею участью и волей. 45
Но теперь от крика вожака В ожиревшем сердце гусака Дрогнул ветер странствий и полета, И гусак рванулся за ворота. И, ломая крылья о дорогу, Затрубил свободу и тревогу. Но, роняя белое перо, Неуклюже ноги волоча, На задах, за низеньким двором Он упал на кучу кирпича. А на юге в небе светло-синем Таял зов, на крыльях уносимый. 1949
ТАК СТРИЖ В ПРЕДГРОЗЬЕ... Березу, звонкую от стужи, Отец под корень подрубал, Седьмой удар, особо дюжий, Валил березу наповал. На синий снег летели щепки, Чуть розоватые собой, А самый ствол, прямой и крепкий, Мы на санях везли домой. Там после тщательной просушки Гулял рубанок по стволу, И солнцем пахнущие стружки Лежали пышно на полу. А в час, когда дымки на крышах И воздух звонок, как стекло, Я уходил на новых лыжах На холм высокий, за село. Такой нетронутый и чистый Весь мир лежал передо мной, Что было жалко снег пушистый Чертить неопытной лыжней. Уже внизу кусты по речке, И все окрестности внизу, И тут не то что спрыгнуть с печки Иль прокатиться на возу. 47
Тут ноги очень плохо служат И сердце екает в груди. А долго думать только хуже, А вниз хоть вовсе не гляди. И я ловчил, как все мальчишки, Чтоб эту робость провести: Вот будто девочку из книжки Мне нужно броситься спасти. Вот будто все друзья ватагой Идут за мною по пятам, И нужно их вести в атаку, А я у них Чапаев сам. Под лыжей взвизгивало тонко, Уж приближался миг такой, Когда от скорости шапчонку Срывает будто бы рукой. И, запевая длинно-длинно, Хлестал мне ветер по лицу, А я уже летел долиной, Вздымая снежную пыльцу... Так стриж в предгрозье, в полдень мая, В зенит поднявшись над селом, Вдруг режет воздух, задевая За пыль дорожную крылом. 1951
УХОДИЛО СОЛНЦЕ В ЖУРАВЛИХУ.., Уходило солнце в Журавлиху, Спать ложилось в дальние кусты, На церквушке маленькой и тихой Потухали медные кресты. И тогда из дальнего оврага Вслед за стадом медленных коров Выплывала темная, как брага, Синева июльских вечеров. Лес чернел зубчатою каймою В золоте закатной полосы, И цветок, оставленный пчелою, Тяжелел под каплями росы. Зазывая в сказочные страны, За деревней ухала сова, А меня, мальчишку, слишком рано Прогоняли спать на сеновал. Я смотрел, не сразу засыпая, Как в щели шевелится звезда, Как луна сквозь дырочки сарая Голубые тянет провода. В этот час, обычно над рекою, Соловьев в окрестностях глуша, Рассыпалась музыкой лихою Чья-то беспокойная душа. «Эх, девчонка, ясная зориночка, Выходи навстречу —полюблю! Ухажер, кленовая дубиночка, Не ходи к девчонке — погублю!» И почти до самого рассвета, Сил избыток, буйство и огонь, 49
Над округой царствовала эта Чуть хмельная, грозная гармонь. Но однажды где-то в отдаленье, Там, где спит подлунная трава, Тихое, неслыханное пенье Зазвучало, робкое сперва, А потом торжественней и выше К небу, к звездам, к сердцу полилось... В жизни мне немало скрипок слышать, И великих скрипок, довелось. Но уже не слышал я такую, Словно то из лунности самой Музыка возникла и, ликуя, Поплыла над тихою землей, Словно тихой песней зазвучали Белые вишневые сады... И от этой дерзости вначале Замолчали грозные лады. Ну а после, только ляжет вечер, Сил избыток, буйство и огонь, К новой песне двигалась навстречу Чуть хмельная, грозная гармонь. И, боясь приблизиться, должно быть, Все вокруг ходила на басах, И сливались радостные оба В поединок эти голоса. Ночи шли июльские, погожие, А в гармони, сбившейся с пути, Появилось что-то непохожее, Трепетное, робкое почти. Тем сильнее скрипка ликовала И звала, тревожа и маня. Было в песнях грустного немало, Много было власти и огня. А потом замолкли эти звуки, Замолчали спорщики мои, 50
И тогда ударили в округе С новой силой диво-соловьи. Ночь звездою синею мигала, Петухи горланили вдали. Разве мог я видеть с сеновала, Как межой влюбленные прошли, Как, храня от утреннего холода,— Знать, душа-то вправду горяча — Кутал парень девушку из города В свой пиджак с горячего плеча. 1945-1951
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4