Расплодилась жирная крапива, Где высоко поднимались стены Белого сверкающего храма. Жаловаться ходят нынче люди В областную, стало быть, газету. Вот на председателя колхоза Да еще на Петьку-бригадира. Там, ужо, отыщется управа! Раз я ехал, жажда одолела. На краю села стоит избушка. Постучался, встретила старушка, Пропустила в горенку с порога. Из ковша напился, губы вытер, И шагнул с ковшом к перегородке, Чтоб в лоханку выплеснуть остатки (Кухонька была за занавеской. С чугунками, с ведрами, с горшками). Я вошел туда и, вздрогнув, замер: Средь кадушек, чугунков, ухватов, Над щелястым полом, над лоханью, Расцветая золотым и красным, Приютилась на скамье богиня В золотистых складчатых одеждах, С ликом, над младенцем наклоненным, С длинными тенистыми глазами, С горечью у рта в глубокой складке. — Бабушка, отдай ты мне икону, Я ее — немедленно в столицу... Разве место ей среди кадушек, Средь горшков и мисок закоптелых! — А зачем тебе? Чтоб надсмехаться, Чтобы богохульничать над нею? — Что ты, бабка, чтоб глядели люди! Место ей не в кухне, а в музее. В Третьяковке, в Лувре, в Эрмитаже. 189
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4