КОНТРОЛЬНЫЙ листок сроков возврата Книга должна быть возвращена не позже указанного срока
СЕВЕРНЫЕ БЕРЕЗЫ Стихотворения МОСКВА «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» 1990
© Издательство «Молодая гвардия», 1990 г.
Держитесь, копите силы, Нам уходить нельзя. Россия еще не погибла, Пока мы живы, друзья.
СЕВЕРНЫЕ БЕРЕЗЫ
6 Я НИКОГО НА СВЕТЕ НЕ УБИЛ Я никого на свете не убил. Так получилось. Даже мышь не тронул. Ни из рогатки галку и ворону, Ни петуха на щи не зарубил. Так получилось. Не был на войне И не успел к охоте пристраститься. Жив тот солдат в германской стороне, И живы те медведи, лоси, птицы, Которых я на мушку бы поймал, Когда судьба решила бы иначе. Уже и средний возраст миновал, А счет убитых мной еще не начат. Я не толстовец, эта мысль смешна, Меня стрелять учили, я пехота, И, надо думать, новая война Мне даст возможность сесть у пулемета. Я покажу, что я стрелок, боец, Прищурю глаз — и песенка допета. Дуэлей нет... А то бы он, подлец, От моего не спасся пистолета. Но все же умереть бы, как и жил, И сознавать, держа в большом секрете Тот странный факт, что я на этом свете, Да, никого я так и не убил.
7 ПРИДЕТ ВЕСНА Стоит зима, сурова и жестока, Она мертвит, гуляя по лесам, И корни, что — в родной земле глубоко, И ветви, что — стремятся к небесам. Сады вокруг, взращенные веками, Не вспыхнут белым цветом по весне, Хотя они еще не знают сами, Что умерли в морозе, как во сне. И сами мы пока не знаем даже, Где мертвый сук, где чаящий весны. Стоят деревья, черные, как сажа, На фоне ровной снежной белизны. Но день придет, наступит разделенье, Когда весной распустится листва: Кому идти на черные поленья, Кому дышать оставлены права И пить дожди под теплым небом мая, Отяжеляться от плодов земных... Придет весна, природу обновляя И отделяя мертвых от живых.
ХМЕЛЬ Посадил безответственно хмель, А опоры ему не поставил. По шершавой и пыльной земле Я его пресмыкаться заставил. Он, трудяга, не в поисках нег, В синеватые глядя просторы, Выпускает свой чуткий побег, Шарит в воздухе, ищет опоры. Хоть бы палку бы рядом воткнуть, Как бы жадно вокруг он обвился, И в спиральный возвышенный путь Как мгновенно бы он устремился. Ищет, ищет зеленая ткань, По окружности тыкаясь слепо, Вертикаль, вертикаль, вертикаль, Уводящую в синее небо. Нет, усилья напрасны, вблизи Никакой не встречая зацепки, Как змея, извиваясь, ползи Через рытвины, мусор и щепки. Но нельзя не стремиться. Нельзя Сомневаться, стеная и ноя: Попадется ли все же стезя, Что тебя вознесет над землею?
ЧЕРЕМУХА Какой простор насмешкам был, Упрекам тошным и сварливым, Что я черемух насадил, Где быть бы яблоням и сливам. Как помню, даже и сосед Не похвалил моей затеи: «Ни красоты особой нет, Ни проку, кроме, разве, тени. От ягод сразу вяжет рот, Ну съешь десятка два от силы. Конечно, ежели цветет, То и душисто и красиво, Но это ведь — три дня в году. И — отцвела. И — все забыто. И для чего сажать в саду, Когда ее в лесу избыток?» Но я вчера окно открыл, Нет, распахнул окно, вернее, И белой сказкой встречен был И сразу замер перед нею. Пыланье белого огня В чуть золотистый час рассвета. О, три черемуховых дня! Пусть остальные — просто лето. Вы не обманете меня, Чуди, капризничай, погода... О, три черемуховых дня За остальные будни года! Судьба, пути свои верши. И отживу. И в землю лягу. Три дня цветения души! Себе берите тонны ягод. И расцветая и звеня, И ты, красивая, прости мне,
Что — три черемуховых дня, А остальные все — простые. То утро в памяти храня, Прошу у жизни, как награды: Дай три черемуховых дня, А остальных уже не надо.
11 СЕВЕРНЫЕ БЕРЕЗЫ Хорошо вам, красивые, белые сестры, Белоствольными рощами тихо стоять, Не под северным ветром, как лезвие острым, Не от северных жгучих морозов стонать. Хорошо вам, прямые и стройные станом, И легко зеленеть, и легко золотеть. Ваши кроны подобны зеленым фонтанам, Словно женские волосы каждая ветвь. Ваши корни блаженствуют в мягком суглинке, Под зеленым покровом цветущей травы. Среди ржи вы красуетесь, как на картинке, И бессмертных стихов удостоены вы. Только как сохранить эти пышные ветви, И стволов прямизну, и приветливый вид, Если ветви стрижет обжигающий ветер, Если корни скользят о холодный гранит. Где роскошного летнего полдня сиянье, Или теплых и тихих ночей благодать? Наша жизнь — это только противостоянье. И одна невеликая цель — устоять. Валуны, плывуны, непогожее лето, И зазимок опять, и мороз недалек. И тепла, и добра, и вселенского света Нам отпущен жестокий и скудный паек. Просветленные дни, словно птицы — пролетом, Промелькнули — и нет, от зимы до зимы. Мы суровой природы придавлены гнетом, Где бы просто расти, извиваемся мы. О стволах, как свечах, не мечтаем подавно, О какой уж мечтать прямизне и красе: Все в буграх и узлах, в черных все бородавках, Перекручены все, переверчены все.
12 Утешаться ли нам? Говорят, древесина, Если мы попадем под пилу и топор, Древесина у нас уникально красива, За узором — узор, за узором — узор. Тот оттенок ее, золотист или розов, Полировки ее драгоценная гладь: Вот во что отложились ветра и морозы, Как страданья поэта ложатся в тетрадь. Все, что было жестокостью, стойкостью, болью, Золотыми словами сверкает с листа. Утешаться ли нам, что суровая доля По конечному счету и есть красота?
13 ПРЕКРАСНА ЖЕНЩИНА... Но верь мне, дева на скале Прекрасней волн, небес и бури. А. Пушкин Сверкает молния во мгле, Вскипает синяя громада. Прекрасна дева на скале, И спорить с Пушкиным не надо. Очарованья образ полн Купальщицы порой ночною, Когда идет она из волн, Посеребренная луною. Прекрасна девушка. Смутясь От слов любовного признанья, Глаза поднимет, а от глаз Распространяется сиянье. Прекрасна девушка втройне, Что с розовой зарей на теле, Вся разметается во сне В предутреннем жару постели. Прекрасна женщина, когда, От страсти закусивши губы, Она стенает без стыда В объятьях, что нежны и грубы. Прекрасна пьющая вино, Сулящая дары любви нам, Бросающая нас на дно И возносящая к вершинам. Младенец. Женщина над ним. Вот красота и вот единство! Над ней, кормящей, как бы нимб Мерцает светом материнства. Но красотою до конца Не насладился тот, кто все же
Не видел женского лица Не на скале и не на ложе, Не в теплой парковой ночи, Когда цветы луной облиты, Но в тихом отсвете свечи Во время пламенной молитвы.
15 ЧЕТА БЕЛЕЮЩИХ БЕРЕЗ И на холме, средь желтой нивы Чету белеющих берез. М. Лермонтов Куда ни вел бы путь неблизкий, К какому б дальнему огню, Я в сердце образ материнский, Я образ Родины храню. Храню светло и молчаливо Ее от трав до самых звезд... И на холме, средь желтой нивы Чету белеющих берез. Лежит она в лесах и пашнях, Меж океанов и морей. Я провожаю день вчерашний И новый день встречаю с ней. Встречаю сердцем словно диво И снег, и майский грохот гроз... И на холме, средь желтой нивы Чету белеющих берез. Ее проезжие дороги, Ее большие города, И слезы мамы на пороге, И тяжесть ратного труда. В сыновьем сердце терпеливо Я сквозь огонь жестокий нес И на холме средь желтой нивы Чету белеющих берез. Нас разлучить ничто не может, Уйду с земли — встречай, земля. Пускай другой, на полке лежа, Глядит в российские поля, Пускай увидит он счастливо Родной простор под стук колес... И на холме, средь желтой нивы Чету белеющих берез.
16 СТАРЫЕ ПЕСНИ Нам прошлый мир убог и тесен, Живем на новом рубеже, И от запетых старых песен Как бы оскомина уже. Хоромы, кони вороные, Отрада, сторож в терему Не говорят, пожалуй, ныне Уже ни сердцу, ни уму. Смешны и гривы и погони, Кистень и посвист молодца... Но ведь когда б и вправду — кони И ты, бегущая с крыльца, Когда б и вправду, там, за прялкой Моей судьбы крутилась нить, Ужель какой-то сторож жалкий Меня бы мог остановить? И впрямь, за ласки и за взоры, Чтоб ты владела мной одна, Ведь отдал бы я эти горы И реки, полные вина!
17 ПОСЛЕ ТЕБЯ Конечно, останутся звезды, и травы, и росы. Ручьи и тропинки, береза, и клен, и ольха. И книги, и люди, и вечные эти вопросы, И боль от обиды, и сладость рожденья стиха. Останется все, что уже пребывает и ныне, Как в поле ромашки и как облака в синеве... Но знающий горечь степной августовской полыни Не будет бояться горчинки в обычной траве. Конечно, останутся пашни, стога и ометы, А после метели тепло, самовар и постель... Но все же вкусившего сладости дикого меда Едва ли утешит в бумажке цветной карамель. Конечно, останутся белые утром туманы, И ясные зори, и ветры с любой стороны... Но слышавший грохот зеленых валов океана Не будет дивиться плесканью озерной волны. Конечно, останутся все переборы гитары И взгляды во взгляды, когда образуется нить... Но жажду познавшему в огненном пекле Сахары Страшиться ль хотенья — во время прогулки — попить. Хлебнувшему лютых, железных, полярных морозов Смешон в январе подмосковный морозный денек... Конечно, останутся весны, и ранние грозы, И все листопады, что мир приберег. 2 В. Солоухин
18 И даже объятья. И рыбье биение чресел. И дни и недели, что будут сменяться, рябя... Но после тебя мир — бесцветен, безрадостен, пресен. И что же мне делать со всем этим после тебя?
Раздавливая ногой Отвратительную, Ползучую, Жирную гусеницу, Разве ты знаешь, Какую бабочку Ты раздавил?
20 ЖАВОРОНКИ Жаворонки покидают нашу землю. Люди, Не пора ли опомниться? Только подумайте — Жаворонки покидают нашу землю. Я помню Их золотистые песенки над головой, Над полями весенними, Ржаными, пшеничными, Льняными, Всеми, Над всей обильной Цветущей землей. Через каждые сто шагов Над нами в небе Трепетал золотой колокольчик. Это значит, На каждом Квадратном Километре земли Десять тысяч жаворонков звенело тогда. Кончено, Кончено! Онемело небо, Только ноют высоковольтные провода. Что случилось? Прогнала ли их химия, Которой опрыскивается, Опыляется И отравляется все живое? Или повсеместный запах солярки? Или постоянное тарахтенье моторов? Или то, что жирно плодится крапива? Я не знаю, в чем корень зла, Но я знаю, Что если жаворонки Покидают нашу землю, Люди, Значит, плохи наши дела.
21 ОЛЬХА Я обманул ольху. В один из зимних дней На берегу застывшей нашей речки Я наломал заснеженных ветвей И внес в тепло, которое от печки. Не в то, что нам апрель преподнесет, Когда земля темнеет и курится, И в синем небе проплывает лед, И в синих водах пролетают птицы. Тогда глядится в зеркало ольха, В серьгах расцветших,— славная обнова! Ну не сирень, а все же не плоха. Сирень когда? А я уже готова. Сережки нежным золотом сквозят, Летит по ветру золотистый цветень. Земля черна, но свадебный наряд Ее пречист, душист и разноцветен. Что в семечке от наших скрыто глаз, На свет выходит сокровенной сутью. Итак, Я в тот запомнившийся раз Домой принес мороженые прутья. Смеялись люди — экие цветы! Уж лучше б веник ты поставил в воду. Но от печной, домашней теплоты Включился некий механизм природы. Жизнь пробудил случайный обогрев, Сработали реле сторожевые. На третий день, взглянув и обомлев, Мы поняли, что прутья те живые! В них происходят тайные дела, Приказ, аврал, сигналы по цепочке. Броженье соков. Набухают почки. И дрогнула ольха и зацвела.
22 Висят сережки длинные подряд. Разнежились. На десять сантиметров. Пыльцой набухли. Жаждут, Ждут, Хотят Программой предусмотренного ветра. Он облегчит, он лаской обовьет, А без него и тягостно и плохо. Ольха цветет, надеется, зовет, Еще не зная страшного подвоха. Но нет корней, и почвы нет, и нету В глухих стенах земного ветерка. Цветет в кувшине пышным пустоцветом Обманутое дерево ольха. Не пить воды, на солнышке не греться, В июльский дождь листвою не шуметь, И в воды те в апреле не глядеться, И продолженья в мире не иметь. Что из того, что радостно и звонко Раздастся песня раннего скворца? Летит, пылит на мертвую клеенку Досадный мусор — мертвая пыльца.
23 У ЗВЕРЕЙ Зверей показывают в клетках — Там леопард, а там лиса, Заморских птиц полно на ветках, Но за решеткой небеса. На обезьян глядят зеваки, Который трезв, который пьян, И жаль, что не дойдет до драки У этих самых обезьян. Они хватают что попало, По стенам вверх и вниз снуют И, не стесняясь нас нимало, Визжат, плюются и жуют. Самцы, детеныши, мамаши, Похожесть рук, ушей, грудей, О нет, не дружеские шаржи, А злые шаржи на людей, Пародии, карикатуры, Сарказм природы, наконец! А вот в отдельной клетке хмурый, Огромный обезьян. Самец. Но почему он неподвижен И безразличен почему? Как видно, чем-то он обижен В своем решетчатом дому? Ему, как видно, что-то надо? И говорит экскурсовод: — Погибнет. Целую декаду Ни грамма пищи не берет. Даем орехи и бананы, Кокос даем и ананас, Даем конфеты и каштаны — Не поднимает даже глаз. — Он, вероятно, болен или Погода для него не та?
24 — Да нет. С подругой разлучили. Для важных опытов взята. И вот, усилья бесполезны... О зверь, который обречен, Твоим характером железным Я устыжен и обличен! Ты принимаешь вызов гордо, Бескомпромиссен ты в борьбе, И что такое «про» и «контра», Совсем неведомо тебе. И я не вижу ни просвета, Но кашу ем и воду пью, Читаю по утрам газеты И даже песенки пою. Средь нас не выберешь из тыщи Характер, твоему под стать: Сидеть в углу, отвергнув пищу, И даже глаз не поднимать.
25 ЖУРАВЛИ УЛЕТЕЛИ «Журавли улетели, журавли улетели! От холодных ветров потемнела земля. Лишь оставила стая средь бурь и метелей Одного с перебитым крылом журавля». Ресторанная песенка. Много ли надо, Чтоб мужчина сверкнул полупьяной слезой? Я в певце узнаю одногодка солдата, Опаленного прошлой войной. Нет, я с ним незнаком и не знаю подробно, О каких журавлях он тоскует сейчас. Но, должно быть, тоска и остра и огромна, Если он выжимает слезу и у нас. «Журавли улетели, журавли улетели!!! От холодных ветров потемнела земля. Лишь оставила стая средь бурь и метелей Одного с перебитым крылом журавля». Ну какой там журавль? И какая там стая? И куда от него улетела она? Есть квартира, поди. Дочь, поди, подрастает. Помидоры солит хлопотунья жена. И какое крыло у него перебито? И какое у нас перебито крыло? Но задумались мы. И вино не допито. Сладковатой печалью нам душу свело. «Журавли улетели, журавли улетели!!! От холодных ветров потемнела земля. Лишь оставила стая средь бурь и метелей Одного с перебитым крылом журавля». Ресторанная песенка. Пошлый мотивчик. Ну еще, ну давай, добивай, береди! Вот и в дальнем углу разговоры затихли, Душит рюмку майор со Звездой на груди.
26 Побледнела и женщина, губы кусая, С повтореньем припева больней и больней... Иль у каждого есть улетевшая стая? Или каждый отстал от своих журавлей? Допоет и вернется в ночную квартиру. Разойдутся и люди. Погаснут огни. Непогода шумит. В небе пусто и сыро. Неужели и впрямь улетели они?
27 ЯСТРЕБ Я вне закона, ястреб гордый, Вверху кружу. На ваши поднятые морды Я вниз гляжу. Я вне закона, ястреб сизый, Вверху парю. Вам, на меня глядящим снизу, Я говорю. Меня поставив вне закона, Вы не учли: Сильнее вашего закона Закон Земли. Закон Земли, закон Природы, Закон Весов. Орлу и щуке пойте оды, Прославьте сов! Хвалите рысь и росомаху, Хорей, волков... А вы нас всех, единым махом,— В состав врагов, Несущих смерть, забывших жалость, Творящих зло... Но разве легкое досталось Нам ремесло? Зачем бы льву скакать в погоне, И грызть, и бить? Траву и листья есть спокойней, Чем лань ловить. Стальные когти хищной птицы И нос крючком, Чтоб манной кашкой мне кормиться И молочком? Чтобы клевать зерно с панели, Как голубям?
28 Иль для иной какой-то цели, Не ясной вам? Так что же, бейте где придется Вы нас, ловцов. Все против вас же обернется, В конце концов! Для рыб, для птиц любой породы, Для всех зверей, Не ваш закон — Закон Природы, Увы, мудрей! Так говорю вам, ястреб-птица; Вверху кружа. И кровь растерзанной синицы Во мне свежа.
29 СТРЕЛА В глазах расплывчато и ало, На взмахе дрогнула рука. Ты как стрела, что в грудь попала Пониже левого соска. Несется дальше грохот брани, А я гляжу, глаза скося: И с ней нельзя, торчащей в ране, И выдернуть ее нельзя. Сползу с коня, раскину руки. Стрела дрожит от ветерка. За крепкий сон, за краткость муки Спасибо, меткая рука.
30 ДАВНЫМ-ДАВНО Давным-давно известно людям, Что при разрыве двух людей Сильнее тот, кто меньше любит, Кто больше любит, тот слабей. Но я могу сказать иначе, Пройдя сквозь ужас этих дней: Кто больше любит, тот богаче, Кто меньше любит, тот бедней. Средь ночи злой, средь ночи длинной, Вдруг возникает крик в крови: О боже, смилуйся над милой, Пошли ей капельку любви!
31 ОЧАГ Безнадежно испорчено слово «очаг», Эти плоские камни в убогом жилище, Где огонь в непогожие ночи не чах, Чтоб согрелась семья и поджарилась пища. Добрый, теплый огонь. Он в гнезде из камней Прожил тысячи лет — огнеперая птица. Был округлым очаг, Чтобы людям тесней Вкруг огня в непогожую ночь разместиться. Но не только огонь и не камни — очаг. Есть на свете семья, и в теченье столетий Тосковал мореходец о добрых очах, Об объятьях жены и о маленьких детях. Тосковал мореходец, Рыбак, Зверолов, Все мечтал поскорее домой воротиться. Он вернется домой, и устал и суров, И забьется в камнях огнеперая птица, «...Очаги ТБЦ»,— говорят доктора, Над больным распрямляя усталые спины. Захворал у соседей ребенок вчера, И назвали его очагом скарлатины. Смысл великий у этого слова зачах. Очаги радиации есть в океане. На Тайване — очаг, И в Берлине — очаг, И очаг постоянно дымится в Ливане! На таком очаге не сготовишь еды, На ночлеге степном он тебе не приснится. Там расправила черные крылья беды И готова взлететь смертоносная птица. Летуны разлетелись в ненастных ночах. Спит дочурка моя, одеяльцем укрыта... Как жестоко испорчено слово «очаг», Теплота, Доброта очага позабыта!
32 МУЖЧИНЫ Б. П. Розановой Пусть вороны гибель вещали И кони топтали жнивье, Мужскими считались вещами Кольчуга, седло и копье. Во время военной кручины В полях, в ковылях, на снегу Мужчины, Мужчины, Мужчины Пути заступали врагу. Пусть жены в ночи голосили И пролитой крови не счесть, Мужской принадлежностью были Мужская отвага и честь. Таится лицо под личиной, Но глаз пистолета свинцов. Мужчины, Мужчины, Мужчины К барьеру вели подлецов. А если звезда не светила И решкой ложилась судьба, Мужским достоянием было Короткое слово — борьба. Пусть небо черно, как овчина, И проблеска нету вдали, Мужчины, Мужчины, Мужчины В остроги сибирские шли. Я слухам нелепым не верю,— Мужчины теперь, говорят, В присутствии сильных немеют, В присутствии женщин сидят.
И сердце щемит без причины, И сила ушла из плеча. Мужчины, Мужчины, Мужчины, Вы помните тяжесть меча? Врага, показавшего спину, Стрелы и копья острие, Мужчины, Мужчины, Мужчины, Вы помните званье свое? А женщина — женщиной будет И мать, и сестра, и жена, Уложит она, и разбудит, И даст на дорогу вина. Проводит и мужа и сына, Обнимет на самом краю... Мужчины, Мужчины, Мужчины, Вы слышите песню мою? 3 В. Солоухин
СУДЬБЫ
36 * * * На смирной лошади каурой (Куда влеком и кем гоним?) Стоит у камня витязь хмурый, И три дороги перед ним. Летят над русскою равниной За веком век, за веком век, Умолкли древние былины, Вознесся в космос человек. На металлических снарядах Мы мчимся вдоль и поперек, И на широких автострадах Есть указатели дорог — Где Симферополь, где Кашира, Где поворот, где спуск крутой. Шуршит бетон, летят машины С невероятной быстротой. Такси возьмете до Рязани, В Хабаровск сядете на Ту. Есть расписанье на вокзале, Есть график в аэропорту. Железный вихрь, стальная буря, И все рассчитано давно... А человек лежит, и курит, И на звезду глядит в окно. Свои ошибки и удачи Он ворошит и ворошит. Его вопрос, его задачу Никто на свете не решит. Своей печалью он печален, Своими мыслями томим. И точно так же, как вначале,— Все три дороги перед ним.
37 НЕГЛИНКА Пусть не размашисто, не длинно, Но все же в птичьих голосах Текла себе река Неглинка В зеленых, смешанных лесах. Там дуб, там ель, там кустик тала Гляделись в воду без труда. Когда ж сосна преобладала, То медной делалась вода. В ней, розоватой на закате, Все было видно до земли — И голавли на перекате, И пескаришки на мели. Смыкались над водой вершины И создавали мрак и тень. Зато фонарики кувшинок Светили ярко целый день. Стрела щуренка из засады, Коряги, заросли осок, Стрекозы в радужных нарядах, В дрожащих зайчиках песок, Да пена белая, как вата, Да птичьи мелкие следы. А там, где глина красновата, Свисали корни до воды. То звезды высыпят над нею, То синим куполом — зенит. То тихим омутом темнеет, А то по камушкам звенит. Так и жила себе Неглинка, Не знала горя на веку, Текла не торопко, не длинно, Впадая в большую реку. И не ждала б судьба лихая Речонку с мохом и травой,
38 Когда бы та река другая Не оказалась вдруг Москвой. Где цвет черемухи душистой, Где блики утренней зари? Где отраженный месяц чистый, Где соловьи, где пескари? Домов кирпичные громады, Земля асфальтом залита, Машины, вывески, ограды, Киоски, рынок, суета. И только улица Неглинка Напомнит вам наверняка, Что по преданиям старинным Когда-то здесь текла река. Текла, была — и ни приметы, Ни берегов, ни дна, увы. Ну что ж, была, а нынче нету Среди разросшейся Москвы. Как и стогов нет на Остоженке, А на Садовом нет садов. Как нет Соломенной сторожки, От рощи Марьиной следов. Где Сивцев Вражек, долы, горы, Полянки, мох и топь болот? Где сосны сумрачного бора У Боровицких — в Кремль — ворот? Растет Москва, никто не ропщет. Преобразуют мир века. Но речь одна — сады и рощи, Другая речь, когда — река. Однажды, идя по Трубной площади, я увидел, что открыты большие железные люки, около которых стоят грузовики, наполненные снегом. Грузовик за грузовиком сваливали снег, как в бездонную пропасть. Мне
39 стало интересно, куда снег девается, и я подошел. В темной глубине, в тесных осклизлых стенах, бурля и как бы радуясь мгновенному просвету открытых люков, быстро неслась вода. Она подхватывала глыбы грязного городского снега, тотчас размывала и уносила его. — Что это? — спросил я у рабочих, занятых снегом. — Как что? Река Неглинка. В другой раз, в июле, на центр Москвы обрушился светлый ливень. Ручьи мчались вдоль тротуаров, становясь все обильнее. Вдруг, на той же Трубной площади, на месте как бы взорвавшихся люков, вздыбились большие бугры воды. Площадь превратилась в натуральное озеро. Теперь мне не надо уж было спрашивать, я знал, что это вырвалась из подземного заключения к летнему небу, к ливню река Неглинка. Так дважды я убедился, что даже такой город, как Москва, не может окончательно умертвить маленькую речушку, что, загнанная под землю, придавленная навалившимся на нее многомиллионным городом, она все-таки жива, и в то время, как мы проезжаем по Москве в троллейбусах и такси (когда спим — тоже), под нами бьется, как жилка, как слабенький пульс земли, вечная и живая струя реки. Шумит великая столица, Шуршит машинами над ней. И что же ей, Неглинке, снится Среди подземных кирпичей? Кувшинки, синие стрекозы, Чуть розоватый свет зари? Луга, песчаные откосы И на быстринке пескари? Весной лихое половодье, Июль в цветах, январь во льду?
40 Хоть в берегах, да на свободе, Хоть под уклон, да на виду? Или мечтает, может статься, И видит, словно наяву, Как лет мильонов через двадцать Она переживет Москву? Как расточатся по крупинке Асфальт, чугун, кирпич, гранит И будет у реки Неглинки Опять речной привычный вид? Леса вокруг. Свежо. Светает. Природа в вечной кутерьме... Что ж, время есть. Пускай мечтает. А что ей делать там, во тьме?
41 ОНА ЕЩЕ О ХИМИИ СВОЕЙ — Чем вы занимаетесь? — Химией. — Как ваша фамилия? — Муромцева. * На следующий день, 13 ноября, я, как обычно, работала над чем-то по органической химии. Стояла у вытяжного шкафа. Меня вызвали к телефону... Я услышала голос Бунина. * В пятницу 1 декабря, возвратившись из лаборатории раньше обыкновенного, я нашла у себя в письменном столе несколько книг Бунина. В. Н. Бунина (Беседы с памятью) Она еще о химии своей... Не ведает (о милая наивность!), Что в звездах все уже переменилось — Он ей звонит, он книги носит ей. Он в моде, в славе. Принят, и обласкан, И вхож во все московские дома. Им угощают. Только мать с опаской Глядит на дочкин с Буниным роман. Жуир. Красавчик. Дон Жуан. Сластена. Уж был женат, и брошена жена. Перчатки, трость. Небрежно и влюбленно. Свежайших устриц! Белого вина! Она еще куда-то в длинном платье Спешит, походкой девичьей скользя. О женщина, оставь свои занятья — Иная уготована стезя. Она еще о химии лепечет. Шкаф вытяжной. Пробирки. Кислота. Но крест чугунный лег уже на плечи... Ну, хорошо. Пока что — тень креста.
42 Пока еще святая Палестина, Борт корабля, каюта, зеркала. Свободный брак. Пускай смеются в спину. Над Средиземным морем ночи мгла. Как все легко, доступно. Мать смирилась. А он красив, талантлив и умен. Чтоб это длилось, длилось, длилось, длилось, Чтоб только он, навеки только он! Что ж, так и будет. То есть даже ближе И дольше, чем дерзала бы мечта. В голодном и нетопленом Париже — Вот где любовь воистину свята! Париж-то сыт, да проголодь в Париже Растянется на много, много лет, Где друг ее уж тем одним унижен, Что Бунин он — прозаик и поэт. Ну а пока — извозчик, стерлядь, вина. Он наклонился. Что-то шепчет ей. Московский снег. В неведенье наивном Она пока — о химии своей...
43 ПОЭМА ШАМИЛЯ Шамиль был храбр. Никто не отрицает. Была ему и выдержка дана, Когда в папахах, саблями бряцая, Вокруг него смыкались племена. Единый дух ковался в ходе стычек, Засад, набегов, вылазок, атак. Разноязыких и разнообычих Попробуй собери в один кулак! Разобщены, невежественны горцы. Что из того, что каждый врозь удал. Чтоб их спаять — сиял, как в небе солнце, Герой, чистейший образ, идеал. Не ради славы, ради цели этой Мосты сожгя, надежды обрубя, Он сам себя творил как бы легенду, Писал как бы поэму сам с себя. Легко ли горстке против тысяч драться И выдержать, стоять за годом год? А раны что? Их было девятнадцать. Дух не сломался — рана заживет. Он так учил: «Нельзя гяурам в руки Живьем даваться перед ликом гор. Здесь только смерть, а там позор и муки, Навеки несмываемый позор. Смерть на свободе или жизнь в неволе? Сама возможность выбора смешна! Для них война — кампания, не боле. Для нас она — священная война». И шли, противоборствуя теченью Истории. Вращенью колеса. И совершали, верные ученью, Отваги ли, безумства ль чудеса, Когда один бросался против роты, С кинжалом лез на ядра и картечь,
44 Врубался в строй ощеренной пехоты Убить, сразить и сразу мертвым лечь. В последний миг, наверно, думал каждый, Не доставаясь все-таки врагам: Имам сказал... Имам бы сделал так же... Аллах велик. Велик и наш имам. И вот — Гуниб. Последняя облава Идет на горстку этих храбрецов. Обречены на гибель и на славу, Окружены они со всех концов. Их около трехсот всего там было, В кольце несметных полчищ и огня. «Гуниб, Гуниб — великая могила!» — Как некогда сказали до меня. Земли осталось только под ногами. Уходит из-под ног уже земля. Сидит в тени Барятинский на камне И ждет к себе имама Шамиля. Но молится Шамиль, взойдя на крышу, Прося, как прежде, гибели врагу. Для той поэмы он сейчас напишет Последнюю кровавую строку. Дабы гордиться правнуки могли бы... Его приказа ждут уже с утра Вернейшие мюриды и наибы, Вернейшие имаму нукера. Счастливый миг — погибнуть за имама. Великий миг — погибнуть вместе с ним. Известно — мертвецы не имут срама, Сегодня мертвым легче, чем живым. Готовы все. Но — стойте. Что такое? Что он задумал? Он к врагам идет. Своей, не раз простреленной рукою Свою. Гяурам! Саблю!! Отдает!!!
45 Как прежде в небе солнышко светило. Не грянул гром. Не треснула земля. Гуниб, Гуниб, великая могила, Хоть живы все, включая Шамиля! Не знаю я, по-своему ли, так ли, Еще пока до школы и до книг, Мальчишке мать рассказывает в сакле Про Шамиля и, значит, про Гуниб. Огнем горя, глазенками сверкая, Внимает сын про доблесть давних сеч. Зачем же мать внезапно замолкает И на другое переводит речь? Рассказ нарушен. Песня не допета. Кипит обида в сердце у мальца. Как объяснить, что у легенды нету Единственного, нужного конца? И как ни тереби мальчишка хваткий, Как ни реви и сколько слез ни лей, Что не погиб Шамиль в последней схватке, Что сдался он — не выговорить ей. Какой пример! Наглядно видим все мы, Насколько роль поэта высока. В блестящую и славную поэму Навеки вкралась слабая строка.
46 ЛОЗУНГИ ЖАННЫ Д’АРК Звучал с непонятной силой Лозунг ее простой: За свободу Франции милой, Кто любит меня — за мной! Драпают пешие воины, Смешался конников строй, А она говорит спокойно: Кто любит меня — за мной! Знамя подъемлет белое, Его над собой неся, Как будто идет за девою Сзади Франция вся. Истерзана милая Франция, Проигран за боем бой. Уже бесполезно драться... Кто любит меня — за мной! Шестнадцати лет девчонка, Носительница огня, Сменила свою юбчонку На латы, меч и коня. Свершая святое дело, За ударом неся удар, Едет нежная дева, Железная Жанна д'Арк. В стане британцев паника, В стане британцев вой, Она поднимается — ранена: Кто любит меня — за мной! Конечно, мне лучше было бы Цветы собирать в лесу. Но гибнет Франция милая, И Францию я спасу.
47 Девчонка я, мне бы все же — Жених, ребятишки, дом. Но если не я, то кто же? Если не я — никто. Хрупка я, но бог поможет, Дух укрепляя мой. Если не я, то кто же? Кто любит меня — за мной! В чем силы ее источник, Загадка не решена. Но все исполнилось в точности, Как сказала она. Победа — ее награда. Как молния меч сверкал. С Орлеана снята осада, Коронован в соборе Карл. А дальше? Позор мужчинам. Людям стыд и позор. Суд заседает чинно, В Руане горит костер. Британцы или бургундцы, Епископы или князья, Девчонку мучить? Безумцы! Отвагу судить? Нельзя! А что же Франция милая? Где же она была? С легкостью изменила, Походя предала. И Карл, коронованный Жанной, Где же тогда он был? Король, как это ни странно, Первым руки умыл. А эти зеваки, толпы Вокруг костра на ветру,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4