39 стало интересно, куда снег девается, и я подошел. В темной глубине, в тесных осклизлых стенах, бурля и как бы радуясь мгновенному просвету открытых люков, быстро неслась вода. Она подхватывала глыбы грязного городского снега, тотчас размывала и уносила его. — Что это? — спросил я у рабочих, занятых снегом. — Как что? Река Неглинка. В другой раз, в июле, на центр Москвы обрушился светлый ливень. Ручьи мчались вдоль тротуаров, становясь все обильнее. Вдруг, на той же Трубной площади, на месте как бы взорвавшихся люков, вздыбились большие бугры воды. Площадь превратилась в натуральное озеро. Теперь мне не надо уж было спрашивать, я знал, что это вырвалась из подземного заключения к летнему небу, к ливню река Неглинка. Так дважды я убедился, что даже такой город, как Москва, не может окончательно умертвить маленькую речушку, что, загнанная под землю, придавленная навалившимся на нее многомиллионным городом, она все-таки жива, и в то время, как мы проезжаем по Москве в троллейбусах и такси (когда спим — тоже), под нами бьется, как жилка, как слабенький пульс земли, вечная и живая струя реки. Шумит великая столица, Шуршит машинами над ней. И что же ей, Неглинке, снится Среди подземных кирпичей? Кувшинки, синие стрекозы, Чуть розоватый свет зари? Луга, песчаные откосы И на быстринке пескари? Весной лихое половодье, Июль в цветах, январь во льду?
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4