Он стоял у меня за спиной с двумя вооруженными людьми: один был матрос, другой - просто неописуемый головорез в солдатской шинели без погон. «За что», - спросил я. «Вы офицер и скрываете это». «Это ошибка. Солдат принял меня за моего брата, который и есть офицер. Но я же за него не отвечаю, не так ли?» - Это было лучшее, что я смог экспромтом выдумать, и, признаться, довольно неубедительно. «Разберёмся потом, - решил матрос, крепко взяв меня под руку, - Идёмте». Больше говорить было не о чем. Меня препроводили в большое красное здание тюрьмы и передали начальнику. Он достаточно вежливо задал мне несколько вопросов, а затем поместил в общую камеру, которая была уже заполнена. Старик, которого называли профессором, курил махорку, кашлял и игнорировал все попытки вовлечь его в разговор. Вскоре его перевели в тюремный госпиталь (как сказал тюремщик), а может быть и расстреляли... Там было пять офицеров, из которых один был, несомненно, провокатором: он вступал в разговор с каждым вновь прибывшим, конфиденциальным шёпотом говоря, что белые заложили мины под стены Кремля, и спрашивая к какой «организации» тот принадлежит. Кроме них было ещё около дюжины «мешочников», которые никогда долго не задерживались, а заменялись другими. Кормили нас очень плохо. Кое-кто из заключенных получал продуктовые передачи с воли от родственников или друзей. Что же касается меня, то я должен был довольствоваться казенным пайком, который был ужасен: одна соленая селедка, небольшая кружка противной на вкус воды и иногда кусочек липкого хлеба. Скоро я понял, что это преднамеренная пытка, не голодом, а именно жаждой. Я так мучился от постоянного желания пить после этой вечной селедки, что, казалось, забывал о еде. Но острое чувство голода становилось непреодолимым, как только селедка появлялась вновь... Один из офицеров был расстрелян в первую же ночь. 37
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4