Сначала я не понял, что означает появление солдата с фонарем и следующие за этим несколько слов. Вызванный офицер был среднего роста, давно небрит, с явно кавалерийскими выгнутыми ногами. Когда его разбудили, он поднялся, решительно провёл рукой по своему массивному лбу, перекрестился и сказал: «Прощайте, господа офицеры, - затем повернувшись к солдату, добавил: - Идём, хам». Вышел он твердой походкой. Я полностью осознал происшедшее, только когда услышал почти под нашим окном три приглушенных револьверных выстрела. На следующий день один из офицеров сказал мне: «Сегодня ночью ещё одного отправят на тот свет». Говоря это, он указал на худощавого, бледного молодого человека в кожаной куртке с револьвером на ремне, который вошёл вместе с охранником, принёсшим нам еду. «Выбирает жертву...» Он был прав. Этой ночью забрали лавочника, которого привели несколькими часами раньше. Он пронзительно кричал, плакал, целовал убийцам ноги и безнадёжно сопротивлялся. «Господа, товарищи, возьмите всё, что хотите, но оставьте мне жизнь...» Его вытолкали из камеры ударами прикладов. И долгое время мольбы жертвы были слышны осуждённым всех восемнадцати камер, мимо которых его волокли. Где-то на четвёртый день моего заключения в камеру втолкнули избитого и окровавленного мальчика лет девятнадцати или около того в изорванном офицерском мундире. Из-за пытки жаждой, голодом, гноящейся раны и нервного срыва, в которых заключались мои неприятности, многие впечатления стёрлись из памяти, за что я благодарен Богу... Я не могу вспомнить имени того мальчика, хотя уверен, что он называл себя. Всё, что я помню - слово Корнет. Посему я буду называть его так. Корнет был в сильнейшем нервном возбуждении. Было видно, что его только что избили: один глаз заплыл, угол рта порван. Когда его втолкнули в камеру, он начал кричать и биться в дверь. Вошёл тюремщик и принялся хлестать Корнета по лицу. 38
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4