Через день один из офицеров сказал мне: —Ну, сегодня ночью ещё одному конец!.. И указал на вошедшего с принёсшими еду служителями тонкого бледного юношу в кожаной куртке с громадным парабеллумом на поясе. —Выбирает жертву! Действительно, ночью увели только днём приведённого купца. Он кричал, плакал, целовал ноги тащившим его убийцам и отчаянно отбивался. —Голубчики, господа-товарищи, всё отдам, пожить оставьте!.. Его прикладом выгнали из камеры, но долго ещё в ночном сыром коридоре слышались его вопли и глухая возня, и с ужасом прислушивались к ним смертники всех 18 камер, мимо которых тащили несчастного. Кажется на четвертый день втолкнули к нам в камеру избитого и окровавленного мальчика, лет 19-ти, в офицерских штанах и изодранной гимнастерке. Из-за голода, мучения жажды, страдания из-за раненной ноги и нервной горячки, которой закончились мои злоключения, моя память многое потеряла из всех впечатлений (и, слава Богу!) - я не помню имени этого юноши, хотя уверен, что он мне назвал его, осталось лишь слово «корнет», так и буду я его звать. Корнет был в состоянии сильного нервного потрясения, - очевидно, его только что били: у него был подбит глаз и разорван угол рта. Когда его впихнули, он стал кричать и биться в дверь. Солдат-часовой вошёл в камеру и стал бить его ладонью по лицу. Это зрелище было слишком ново для меня, только что приехавшего сюда с юга, где мы за 3 месяца похода с Корниловым в 48 боях видали лишь спины «товарищей» и никогда не меньше, чем по 8 тысяч зараз. Я не выдержал и накричал на солдата. Он был удивлён, но ничего не сказал и ушёл. Всего возмутительнее, что часть арестованных смеялась, когда солдат бил офицера, видимо, подлаживаясь к нему. Другие, наоборот, негодовали. Я взял юношу корнета к себе в угол на солому. Ночью я наблюдал его, потому что мне казалось, что он притворяется, а не спит. Я не ошибся, но не ус278
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4