Это было первое, что пришло мне в голову и, конечно, было наивно. - Там разберут, - идём! - решил матрос и взял меня крепко под руку. Рассуждать больше не приходилось. Меня привели в большой красный дом - тюрьму и сдали смотрителю. Тот довольно вежливо поговорил со мной и отвёл в большую общую камеру, где уже находилось много арестованных. Был какой-то старик, которого называли профессором, он курил, кашлял и не отвечал на вопросы заговаривавших с ним. Его скоро перевели в тюремный госпиталь, как сказал смотритель, быть может, расстреляли. Было пять офицеров, из них один - несомненный провокатор: он подсаживался к вновь приходящим и конфиденциальным шёпотом спрашивал - знает ли тот, что белыми под московский Кремль заложены мины и в каком «клубе» состоит его собеседник. Было человек 12 мешочников, эти постоянно менялись. Кормили нас очень плохо. Кое-кто получал со стороны, от домашних или друзей. Мне же приходилось довольствоваться казенным пайком, - он был ужасен: одна селедка и маленькая кружка скверной воды, иногда кусок грязного хлеба. Это была пытка жаждой, и это я скоро понял. Не голодом, а именно жаждой - о еде желудок забыл, так мучительно хотелось пить после постоянной селедки, и вспоминал лишь когда её приносили снова и не мог отказаться от неё. В первую же ночь расстреляли одного из офицеров. Я сначала не понял значения вошедшего к нам с фонарем солдата и разговора в открытой двери. Офицер, за которым пришли, был среднего роста, давно не бритый, с явно кавалерийскими гнутыми ногами. Когда его разбудили, он встал, погладил сильно свой большой лоб, перекрестился и сказал: - До свидания, господа офицеры! Потом повернулся к солдату: - Пойдём, хам! И твёрдо вышел. Я понял всё, лишь услышав один за другим три негромких выстрела, тут же под окном за решёткой. 277
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4