Был рассвет третьего утра. Я проснулся от того, что грубая рука легла мне на плечо, и раздраженно скинул её. Глаза ослепил свет фонаря. Это был конец. Вознеся молитву Богу, я встал и направился к двери. Осталось одно в этой жизни: достойно умереть и не показать этому сброду никаких признаков страха. Я твердо решил, что когда приду к месту казни - а я знал, что это было за углом поленницы дров - скажу своим убийцам, что солгал им, что я не художник, а капитан Императорской Гвардии. В коридоре один из приходивших за мной солдат набросил мне на плечи непромокаемый плащ, который я оставил на соломе - зачем? Когда вышли во двор, я повернул к поленнице, где - я мог рассмотреть в предрассветной мгле - прямо на куче стружек лежал окровавленный платок - чей? Один из моих конвоиров, молодой хулиган в случайной солдатской шинели, разразился грубым смехом: «Не туда. Тебе ещё не время». Второй конвоир, постарше, тихо прошептал: «Вы должны быть доставлены на станцию». На станцию! О небо, это жизнь! Мы долго шли через безлюдный в этот час город. Очень скоро стало светать. Какой волшебный рассвет! Какой опьяняющий свежий воздух, а как прекрасен город Екатеринбург! Запуганные горожане тихо пробирались по пустынным улицам, чтобы терпеливо занять место в тысячных очередях в хлебный или рыбный магазины или пополнить запас спичек. Было неприятно видеть, как они отводили глаза, чтобы не скомпрометировать себя случайным выражением жалости. На церковной паперти сидела бедная старуха - возможно, она провела здесь ночь. Она была единственной, кто не побоялся выразить мне сочувствие: «Ах вы, нехристи, ещё одного взяли!» И вот я на пути к Вологде в грязном, тряском вагоне четвертого класса, битком набитом раненными красноармейцами с чешского фронта. Они были очень раздражены и очень напуганы. Они вопросительно смотрели на меня, и один из них, напившись самогона, сказал, что нет смысла везти «эту контру» и что меня надо сбросить с поезда. Мой конвоир - сопровождал меня только молодой хулиган - не прочь был сделать это, потому что уже устал следить за мной. Он не позволял мне подходить к подножке и закрывать дверь в туалет. Кормили они меня тем, что оставалось от раненых: грязной кашей на воде. В поезде, кроме нашего, других пассажирских вагонов не было, только товарные вагоны, в которых везли легко раненных солдат и орудийную прислугу. Поезд подолгу стоял на каждой станции. Комиссар поезда - молодой еврей в кавалерийских штанах, в лихо заломленной военной фуражке и шашке с Георгиевским темляком (чьей?) - трубным голосом оскорблял коменданта каждой станции, требуя, чтобы его поезд прошёл вперёд других, и угрожал всеми карами коммунистической власти. Со мной он был очень корректен и вежлив, горько жалуясь на «скотов-солдат». Ехал он не в пассажирском вагоне, а в теплушке с этими «скотами-солдатами» - 364
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4