прошёлся по лежащим фигурам и остановился на Корнете. Они схватили его. Он закричал и вцепился в моё плечо. Что я мог сделать? Я перекрестил его и поцеловал. Он судорожно, возбуждённо обнял меня, затем внезапно вскочил и вышел с высоко поднятой головой. Я заткнул уши, чтобы не слышать, как его убивают, но все-таки услышал выстрелы. Их было два. Остаток ночи я не спал и к утру окончательно понял, что должен сделать решающий шаг. Я видел, как бесполезно унижался лавочник, и не мог поступить так же; но понял, что решительность и наглость производят впечатление, как в случае с солдатом, бившим Корнета, и решил быть предельно дерзким. Кроме того, мучения от жажды, вспухшая рана на ноге, которую я не мог перевязывать в тюрьме из-за опасения выдать себя, убийственно действовали на мою волю, и я боялся расслабиться. Я решился: утром забарабанил в дверь и заявил вошедшему часовому, что требую немедленного свидания с комиссаром тюрьмы. Он был очень удивлён: «Ладно, будь по-вашему. Он придёт к вам». «Не твое дело спорить со мной, - ответил я. - Сказано идти и доложить, этого достаточно». Солдат, очевидно, засомневался.<...> «Часовым не разрешено покидать свой пост, - сказал он. - Я лучше позову». Он кого-то тихо окликнул, и приблизительно через полчаса появился комиссар. Я достаточно резко утверждал, что арестован по глупой ошибке, что они спутали меня с братом, что содержат в тюрьме без суда и следствия, как будто я контрреволюционер. А я художник, «свободный художник», нахожусь под покровительством товарища Луначарского. Я буду жаловаться, дойду до самого Ленина... и нёс прочий вздор в этом же роде. Комиссар не знал, что делать, и предложил мне всё это записать. Я отказался. Сказал, что сделал своё заявление вовремя, а если и дальше они будут держать меня здесь и кормить Бог знает чем, то позднее за это ответят. Он попросил меня не волноваться, вышел и вскоре вернулся с бородатым неряшливым евреем в военной куртке и с портфелем. Мне было сказано повторить ему всё, что я нёс. Он пожелал узнать, как бы я смог доказать свою правоту. С отвагой отчаяния, не задумываясь, я ответил, что мой отец - управляющий имением Горчанки под Вологдой и все рабочие этого имения могут подтвердить, что не я, а мой брат, очень на меня похожий, был офицером. Пусть меня отвезут в Вологду, а то одному Богу известно, что будет, если я попаду в руки белогвардейцев или чехов, которые подходят к городу. Еврей что-то записал, недоверчиво посмотрел мне в глаза и вышел. Последующие три дня были, несомненно, самыми ужасными для меня. Поверят мне или нет? Если нет - это конец. Ничто не сможет спасти меня, и в хаосе приближающейся эвакуации они просто пристрелят меня, чтобы не забирать с собой и не оставлять белым. То, что они всё же улучшили мою еду, весьма ободряло, но, вспоминая недоверчивый взгляд еврея, то, как он пожимал плечами, и, его кривую улыбку, я опять терял надежду и готовился к неизбежному концу. 363
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4