шел. Я понял всё, только когда услышал три приглушенных выстрела за окном, забранным решёткой. На другой день один из офицеров сказал мне: «Этой ночью покончат ещё с одним, - и указал на худого, бледного маленького еврея в кожаной куртке, с огромным пистолетом на ремне, который вошёл вместе с тюремщиком, принёсшим нам еду. - Он выбирает жертву». И он был абсолютно прав. Ночью взяли лавочника, которого привели этим же днём. Он кричал, плакал, целовал ноги убийцам, тащившим его, и отчаянно пытался освободиться. «Дорогие братцы-товарищи, - кричал он, - я отдам вам всё, только сохраните мне жизнь!» Они вытолкали его из камеры ударами прикладов, и долго ещё в ночном коридоре мы слышали его крики. Приговоренные люди во всех восемнадцати камерах, мимо которых волокли несчастного, прислушивались к этому ужасу. Мне думается, на четвертый день они впихнули в нашу камеру мальчика лет девятнадцати, избитого и окровавленного, в голубых офицерских брюках и изорванной гимнастерке. Из-за голода, пытки жаждой, боли в раненой ноге и нервного возбуждения, к которому привело заключение, моя память утратила большую часть впечатлений, за что я благодарю Бога. Я не помню имени этого мальчика, хотя он, конечно, говорил его мне. Единственное слово, которое я запомнил - «Корнет», так я его называл. Корнет был в сильнейшем нервном возбуждении. Его избивали: один глаз был подбит, и одна сторона рта была разорвана. Когда его впихнули, он начал кричать и биться в дверь. Солдат-охранник вошёл в камеру и начал бить его по лицу. Это было для меня новостью, так как я прибыл с Юга, где за три месяца корниловского похода в сорока восьми сражениях мы видели только спины Товарищей, и не менее восьми тысяч за раз. Я не мог вынести этого избиения и закричал на солдата. Он был удивлён, но вышел, ничего не сказав. Самое отвратительное было то, что некоторые узники смеялись, когда охранник бил офицера, - очевидно, чтобы заслужить расположение тюремщика; но другие - негодовали. Я забрал молодого Корнета в свой угол и уложил на солому. Ночью я наблюдал за ним, так как мне казалось, что он не спит, а притворяется. И не ошибся, но не смог предотвратить его попытку самоубийства. Он бросился на кирпичный угол дверного проема, стараясь разбить голову, но сил не хватило и он только слегка поранился. Вошёл караульный. Один из узников ругался, что ему не дают спать, и требовал, чтобы Корнета взяли в другую камеру; другой - истерически кричал на мальчика. Я опять забрал Корнета в свой угол, перевязал его раненый лоб своей рубашкой и постарался успокоить. Всхлипывая на моём плече, он бессвязно шептал мне на ухо что-то об Императоре, что он готов отдать жизнь за Него, и о своей бабушке в Петербурге. Затем он успокоился и уснул, как ребёнок, на моём плече. Я решил расспросить его на следующее утро, но не получил такой возможности. На рассвете они вошли с фонарем. Тупой взгляд тюремщика 362
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4