вал меня, но было слишком поздно: «Здравия желаю, капитан, - сказал он, - как ваши дела?» Я резко ответил, и солдат, кажется, поняв, что совершил ошибку, или просто торопясь на поезд, поспешно попрощался. Я поднял глаза на комиссара, смотревшего на меня внимательно и злобно. «Извини, товарищ, я на минутку», - сказал он и отошел. Я остался один и нервно взял сигарету из портсигара. Что делать? Бежать и смешаться с толпой было нелегко, так как они знают меня в лицо. Возможно, мне удастся что- нибудь наврать, и я постарался составить план. «Товарищ, вы арестованы», - прошипел голос, принадлежащий комиссару. Он стоял с двумя вооруженными людьми: один был матрос, другой - малый в старой серой солдатской шинели - выглядел головорезом. «Почему?» - спросил я. - «Вы офицер и скрываете это». - «Это ошибка. Солдат, вероятно, принял меня за моего брата-близнеца, который действительно офицер, но я за него не отвечаю». Это было первое, что пришло мне в голову, и, конечно, было очень наивно. «Здесь всё выяснят. Идите», - было решение матроса, и он грубо схватил меня под руку. У меня не было возможности протестовать против этого. Я был доставлен в большое красное здание тюрьмы и передан тюремщику. Он говорил со мной достаточно вежливо и поместил в большую общую камеру, где уже было много заключенных. Там был старик, которого называли Профессор, он курил, кашлял и не отвечал ни на один адресованный ему вопрос. Вскоре его взяли в тюремный госпиталь, как нам объяснил тюремщик, но, возможно, он был расстрелян. Было ещё пять офицеров, один из которых, очевидно, - провокатор. Он кидался к каждому вновь прибывшему и конфиденциальным шёпотом спрашивал, знают ли они, что под московский Кремль заложены мины, и в каком «клубе» (очевидно, имелась в виду партия. - Прим, переводчика.') они состоят. Было также двенадцать «мешочников», которые постоянно менялись. Кормили нас очень плохо. Некоторые получали пищу с воли от своих родных или друзей, но я вынужден был довольствоваться установленным рационом. Это было ужасно! Селедка и маленькая кружка зловонной воды, иногда - кусочек грязного хлеба. Это вызывало жуткую жажду, в чём я скоро убедился. Не голод, а именно жажда была для нас пыткой. Какой это был ужас - ужас перед страстным желанием пить после постоянной селедки! Но отказаться от еды было невозможно, и всё повторялось, как только её приносили снова. В первую же ночь расстреляли одного из офицеров. Сначала я не понял, что значит приход солдата с фонарем и несколько слов в открытую дверь. Этот офицер был среднего роста, давно небрит, с явно кавалерийскими выгнутыми ногами. Когда его разбудили, он встал, резко вскинул голову с высоким лбом, перекрестился и сказал: «Прощайте, господа офицеры, - затем, повернувшись к солдату, —идём, грубиян», - и твердо вы361
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4