век - он служил ещё у русского доктора во времена императора Менелика, говорит по-русски и уважаем во всём «москоб-сафар» (квартал русского посольства). Для меня он незаменим, ибо я впервые иду в караван и не опытен, он же как никто умеет поддержать дисциплину среди слуг в пути и авторитетно уладить всевозможные недоразумения с населением на остановках. Но старик угрюм по природе и душой всего маленького отряда является его сын, ловкий, юркий и весёлый, как молодая обезьяна, Вондему. С ним едет смех и шалость, так нужные в тяжелом пути по знойной и пыльной пустыне. Спустившись в лесной овраг, ведущий к переправе, мы нагнали хвост чужого каравана. Торопливо спешили к воде усталые мулы, покрикивали серые запыленные ашкеры. Впереди над кустами маячил шлем едущего европейца. Кто это? Я старался из-под ладони рассмотреть его, как вдруг из- за поворота выскочила большая рыжая обезьяна-каницифал, скачущая на трёх ногах и несущая в четвёртой конец размотавшейся на талии цепочки. - Мака-гетта! Приятель! Обезьяна радостно заокала, подбежала, по ноге взобралась ко мне на седло и полезла целоваться. Я скинул её, прервав нежности, и поскакал среди радостно кланяющихся чужих слуг к европейцу. Это был мой старый друг Бенклевский, русский морской офицер, теперь инспектор спиртных монополий в Абиссинии, едущий ревизовать какую-то провинцию. Он был в отсутствии уже несколько месяцев, и я его давно не видел. Он, услышав мой голос, остановил мула и, обернувшись, ждал меня, блестя зубами на пыльном лице. Мы обнялись. Караваны остановились, мулы сбились и перепутались. Ашкеры, снимая шапки, кланялись нам и друг другу со всей изысканной церемонностью, обязательной у абиссинцев, многие дружески целовались - наши слуги хорошо знали друг друга, как и их господа. Мака уже забралась на спину Вондему и, к удовольствию мальчишки, «хохокая», искала у него в кудрявой голове. Всё было нормально, кроме одного удивившего меня обстоятельства: мой Габризгер и старый Асфау - агафари Бенклевского, давние друзья и сослуживцы, встретились странно. Оба они слезли с коней и подошли здороваться каждый к другу своего господина, сняв шапки и коснувшись лбом нашего колена, но, поговорив о здоровье и трудностях пути, возвращаясь к своим коням, встретились друг с другом, надели на лоб шляпы, и Габризгер даже рот полой куты закрыл (признак гордого пренебрежения), ясно - поссорились. Караваны двинулись вместе к переправе через реку, на том берегу которой решено было остановиться на ночевку. - Что с нашими стариками? - спросил я у Бенклевского, ехавшего рядом со мной. - Поссорились, и теперь - враги. Из-за вздора, конечно. Вандему что- то напроказил в огороде Асафу. Тот надрал ему уши. Мальчишка заревел. 308
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4