перь, коли Его нет, это надо доказать, за какое такое дело. А то что, за купецкую думу што ли воевать? Нет, накося... И народ в сумлении... А ты скажи: так и так, мол, за Его Царское Величество. Ну, и вали на тех, кто против - чья возьмёт - это по совести и всем ясно будет. А то: и выпил бы воды, да не вкусна —говори прямо, что горилки хош. Не люблю так. Ну, народ и мутится и супротивничает: какой такой Корнилов? А, видать, енерал сурьёзный - четырёх у нас комиссаров повесил, туточки недалеко висят - иногородние»... Старик долго ещё говорил, но я уже не слушал его: в голове росла брошенная им мысль - «господишки и купцы бунтуют»... Долго сидел я на кровати, поджав ноги и прислонившись к ковру, и думал. Обстрел кончился. Команда спала, и с соломы слышалось дружное дыхание молодых легких. Старик, кряхтя, возился, укладываясь между спящими. Старуха всё ещё молилась в углу. Я вышел на крыльцо. Ярко светила полная луна. На дворе лежали голубые полотна, соломенные крыши служб горели золотом и серебром. Дул ласковый, но прохладный ветерок. В скотнике звучно жевали и вздыхали коровы, спросонья хрюкнул поросёнок. Я спустился по лестнице и, с наслаждением ступая усталыми босыми ногами по холодной гладкой земле, вышел за ворота на площадь. Влево от меня дрожало и блестело лунное озеро в камышах, а направо, неожиданно близко, на площади чернели две большие виселицы, и на них - четыре тёмные фигуры повешенных комиссаров... Напротив виселицы, на крыльце дома станичного атамана трепетал бело-сине-красный флаг и блестели обнаженные шашки часовых текинцев - Корнилов. Луна вышла из-за облаков, осветила бледные лица повешенных, их бороды и мужицкие порты и рубахи. «Эх вы, земляки - костромские, ярославские, рязанские - иногородние, - подумал я, - зачем вы супротивились Корнилову? За что вы шли? За Третий Интернационал? Или так просто, по дурости, как говорит мой старик?» Я вернулся в хату и лёг. Старуха кончила молиться и, кряхтя, поднималась с колен. Я крепко заснул. На рассвете кто-то громко постучал в окно. Кадет вышел узнать, в чём дело, и, вернувшись, доложил, что приказано выступать. Опять начинался обстрел. Я оделся и, простившись с радушными хозяевами, которые ни за что не хотели взять за постой, вышел на площадь. Команда, поёживаясь от утреннего холодка и стуча винтовками, строилась. Отовсюду выходили и строились люди. У дома станичного атамана суетились текинцы, и звонко ржал знакомый пепельного цвета конь Корнилова. На окраине бухала отвечающая артиллерия и надрывно строчил пулемёт. Озеро курилось. Из густого тумана высились чёрные мокрые виселицы и качались обвислые комиссары. Прорысила сотня казаков в башлыках и бурках с ружьями в чехлах. Над озером на востоке алело небо... 20 июня (3 июля) 1921г. Берлин 282
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4