который конечно же лучше Хнычкова разбирается в вопросах поэтического мастерства, и, во-вторых, что важнее, то есть что хуже,— прозаический подход к поэзии, свойственный не одному только Хныч- кову. Я не говорю уж о самых примитивных претензиях. Если человек не понимает, что можно в последовательности то ехать шагом, а то и мчаться в боях, если он не знает, что не только, к примеру, ставня может стучать от ветра, но и ветер может стучать ставней, а значит, и скрипеть, и врываться, и греметь, и свистеть, и завывать, и листать книгу, и играть поясом платья, то тут уж ничем человеку не поможешь. Но вот для него важно выяснить вопрос: «В какие ворота, для чего она стучала? Почему ей так долго не открывали ворота? Все спали?» Он не обращает внимания на прекрасно переданное ощущение тревожности и неопределенности, ощущение предгрозового (предвоенного) состояния, ему важно знать, в какие ворота она стучала и почему ей так долго не открывали. А каким образом у Прометея за ночь вновь вырастала печень, которую днем клевал орел? А каким образом слеза Демона смогла прожечь камень? А какое право имел Пушкин назвать пчелиный улей кельей, если кельи бывают только в монастырях? А через какой такой кристалл различал он даль своего романа, каков химический состав помянутого кристаллического вещества? А как Лермонтов мог обращаться к Казбеку, зная, что тот его все равно не услышит? Он что, был сумасшедший, этот Лермонтов, что пытался разговаривать с горой? 95
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4