Мало того, то обстоятельство, что каждое слово есть уже готовая, как бы затвердевшая человеческая мысль и даже образ, доставляет поэтам массу хлопот. Из этого обстоятельства вытекает, например, такое неприятное явление, как муки творчества. Всегда есть непреодолимая пропасть между тем, что поэт хотел сказать, и тем, что у него получилось на бумаге, вернее, тем, что прочитал читатель. Пропасть эта обусловлена свойством слова вмещать в себя несколько понятий, в то время как кажется, что оно вмещает одно-единственное понятие. Я сказал слово «поляна» и думаю, что сказал то, что хотел. Но я, говоря это, имел в виду совершенно определенную поляну. Сначала я ее видел, держал перед глазами, нарисовал воображением, а потом уж и сказал о ней. А читатель, прочитав мое слово, неизбежно увидит некую свою поляну, виденную им когда-либо. Это и есть пропасть. Я начинаю пропасть сужать, я конкретизирую поляну, я говорю, что она залита лунным светом (ведь, может быть, читатель представлял солнечную), я говорю, что елочка, выбежавшая из леса на эту поляну, бросает черную тень, а так как недавно прошел дождь, то она еще и сверкает зелеными огоньками. Зеленые огоньки, падая в черную траву, мгновенно гаснут. Слышится легкое шуршание. Так я сужаю пропасть. Но свел ли я ее на нет? Конечно, не свел. Полностью то, что увидел я, читатель все-таки не увидит. Что-то он увидит не так, что-то он увидит свое. Знаменитое горлышко от бутылки, сверкающее у А. Чехова на мельничной плотине, в сочетании с черной тенью от мельничного 19
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4