военному: —Мешать вам поджаривать друг дружку на костре я не буду! Желающие! —милости прошу, пройдите в последнее своё земное пристанище, что могилой вам и станет... —и таможенник щедрым жестом указал на открытую дубовую дверь. —Проходите, сам запру на засов, вами на совесть сработанный, да и соломку сам зажгу... Горите на здоровье!.. Мужики и бабы отрицательно головами качают и только теснее жмутся друг к другу. Им до срока помирать уже не так и страшно, но не в костре же! Не пошли в сруб и старцы. Казалось бы, гореть хотели... —извольте! Но нет, сидят на сырой земле, низко головы потупя, не кричат, не ругаются, лишь еле слышен шепот злобный: - Будьте вы все прокляты... - А вот детей я вам не отдам! —продолжает Егор. —Детишки у нас в Вязниках на вес золота. Вырастим, в люди выведем, вас, безумных, и не вспомнят. На пепелище это, на могилу сию позорную вашу ни разу и не придут, добрым словом поминать не будут... - так и знайте! Тишина на поляне, лишь чуть слышится негромкий осенний гомон птиц. Но теплее вдругстановится на поляне лесной, и даже, как-то светлее... —так всем показалось. То смерть, ненасытная в злобе своей, отступила подальше от лучей тепла Егоровой души, всё вокруг согревшей и осветившей... Неподвижно сидят люди, с трудом им верится: что в огне не сгорели, пиками и саблями их не закололи. Егор подошёл к матери с младенцем, бережно под руки поднял, говоря заботливо: —Иди, сестрёнка, в телегу. Шенелкой накройся, покорми дитя своё, успокойся сама.. —всё хорошо будет... Женщина безслёзными уже глазами смотрит на мир и тихо говорит: —Нечем мне кормить дочушку мою, братик! Три дни не кормят нас и не поят. Всё у меня в груди перегорело - вот-вот уже затихнет ребёночек мой, знать, в отличие от меня, отмучился мой ангелочек. Видишь? Уже и писк еле слышен — умирает... У-ух- -х! — Взревел Егор Иванович,— среди людей живём да с голоду помирать?! Быть такого не должно! Быстренько воины по мешкам походным пошарились, внимательно осмотрелись —и молочка бутылочку отыскали, и хлебушка 20
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4