аЗо зиоей пламенной любви и мучительной обязанности щаить ее, вѣ ожиданіи родительскаго согласія и вѣ жестокой неизвѣстно- рши , когда мнѣ позволено будетѣ дать волю сердечному стремленію. Я црищелѣ вЪ бесѣдку сѣ унылымѣ и пе- пальнымѣ видомѣ. Леонсѣ хотѣлѣ знать причину. Я отзѣчалѣ, что не могу сказать ре , но что сердце мое вѣ самомѣ дѣлѣ стѣснено горестію, и сѣ великимѣ нетерпѣніемъ ожидаетѣ той минуты, вѣ которую ему позволено будетѣ изѣясниться. — Слова мои привели Валерію вѣ безпокойство. Я хотѣлѣ воспользоваться такимѣ расположеніемѣ, и ртдалѣ ей нещастное письмо. "Состояніе мое ужасно (говорилѣ я вѣ немѣ), и только одна любезная Валерія можетЬ утѣшить , подкрѣпить меня. Ахѣ! будьте моею наставницею; будьте Анге- ломѣ хранителемЬ моимѣ!" ... И описывая ей мучительную неизвѣстность, вѣ которой оставляло меня долгое молчаніе ея отца, я признавался, что никакое нещастіе вѣ жизни не можетѣ такѣ сразить меня, какѣ отказѣ Маркизовѣ, и что я не вѣ состояніи перенести его. О пагубная чувствительность! Валерія (какѣ мнѣ сказали послѣ) оросила слезами письмо мое.... "Боже мой! думала она: Формозѣ спасѣ жизнь моего брата, жертвовалѣ для насЬ своею; аестьли батюшка откажетЪ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4